Мы вышли из здания суда на заснеженную улицу. Декабрьский ветер обжигал щёки, и я невольно поёжилась, кутаясь в пальто.

Кафе за углом оказалось маленьким, почти пустым — старомодные деревянные стулья, клетчатые скатерти, запах свежей выпечки и кофе. Мы сели у окна, глядя на падающий снег. Официантка принесла меню и исчезла, не задавая лишних вопросов.

— Не самое роскошное место, — заметил он, оглядывая зал. — Но кормят здесь вкусно.

— Мне нравится. Здесь уютно и тихо.

Он хмыкнул — почти одобрительно — и углубился в меню.

Заказ сделали быстро: ему — стейк и чёрный кофе, мне — овощной суп и травяной чай. Пока ждали, молчали. Но это молчание было не таким, как в первые дни, когда каждое слово было ходом в игре. Теперь в нём не было напряжения — только усталость и странное, хрупкое спокойствие.

— Как твоя работа? — спросил он, когда принесли заказ.

— Реставрирую двери. Девятнадцатый век, красное дерево, почти рассыпались. Но начальница говорит, что под всей этой грязью — здоровое дерево.

— Интересная работа.

Мы ели молча, но это молчание было уютным. Я ловила себя на мысли, что хочу, чтобы этот обед длился дольше, чем положено.

Когда допили кофе, он взглянул на часы.

— Пора возвращаться. Приговор могут огласить в любой момент.

Мы вернулись в здание суда. В коридоре уже собралась небольшая толпа — журналисты, адвокаты, какие-то люди, которых я не знала. Князь шёл впереди, и толпа расступалась перед ним, как всегда.

В зале я села на прежнее место. Приговор должны были огласить с минуты на минуту. Я сложила руки на коленях и стала ждать.

Зал постепенно заполнялся. Гул голосов нарастал, но я почти не слышала его — всё моё внимание было сосредоточено на пустующем кресле судьи и человеке, который сидел через несколько рядов от меня. Князь не оборачивался, не смотрел в мою сторону, но я чувствовала его присутствие — так же, как чувствовала всегда.

Орлова ввели в зал. Он выглядел хуже, чем на прошлом заседании, — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё держал спину прямо.

— Встать, суд идёт!

Мы поднялись. Судья — пожилая женщина в очках, с усталым, но внимательным лицом — заняла своё место и начала читать приговор. Я слушала, затаив дыхание.

«...признать виновным по статье...»

Она перечисляла статьи, эпизоды, даты. Мошенничество. Фальсификация документов. Умышленная дискредитация деловой репутации. Распространение заведомо ложных сведений и т. д.

Голос судьи звучал монотонно, но каждое слово отдавалось у меня в груди. Я смотрела на Орлова и видела, как его лицо меняется — от холодного презрения к усталой обречённости. Он не каялся. Просто понимал, что проиграл.

«...назначить наказание в виде лишения свободы сроком на...»

Я не запомнила точную цифру. Кажется, пять лет. Или семь. Это было не важно. Важно было другое: справедливость восторжествовала. Мой отец не дожил до этого дня, но его убийца больше не был свободен.

Когда судья закончила чтение, зал взорвался гулом. Журналисты бросились к выходу, адвокаты что-то обсуждали, кто-то хлопал Князя по плечу. Он принимал поздравления с тем же непроницаемым лицом, что и всегда, — но я видела, как расслабились его плечи.

Я не стала подходить к нему. Не хотела мешать, не хотела, чтобы кто-то из журналистов связал моё лицо с этой историей. Просто вышла из зала и остановилась у окна в коридоре.

Через несколько минут рядом со мной остановился он.

— Всё кончено. Орлов получил то, что заслужил.

— Да.

Он помолчал, глядя на снег за окном.

— Твой отец был бы рад, — добавил он. — Тому, что ты сделала. И тому, что ты здесь.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — без холода, без дистанции. Просто усталый человек, который только что закончил войну, длившуюся слишком долго.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь... — он чуть усмехнулся, —...будем жить дальше.