Он не ответил на сообщение. Ни через час, ни через два, ни к утру. Я прождала до рассвета, то и дело проверяя телефон, — но экран оставался пустым.

Утром я всё же заставила себя выйти из дома. Работа не ждала, и я погрузилась в чертежи, пытаясь отвлечься. Но мысли снова и снова возвращались к диктофону, к флешке в ящике стола, к записи, которая могла изменить всё.

Через два дня он позвонил.

— Я получил твое сообщение. Что у тебя есть?

Голос звучал ровно, без эмоций — тот самый деловой, холодный тон, которым он разговаривал с партнёрами по бизнесу.

— Запись разговора с Орловым, — я, старалась, чтобы голос звучал так же ровно. — Он признаётся в том, что годами вредил тебе. Рассказывает о мотивах. Этого достаточно, чтобы начать расследование.

Пауза.

— Приезжай завтра в офис. В полдень. Знаешь адрес?

— Знаю.

— Тогда до завтра.

Он отключился.

На следующий день, ровно в полдень, я стояла перед стеклянными дверями его офиса. Охрана проводила меня наверх. Секретарша попросила подождать и скрылась за дверью. Я сидела, сжимая в руках конверт с флешкой, и пыталась унять дрожь.

Дверь открылась, и он вышел — в безупречном сером костюме, собранный, холодный. Кивнул в сторону кабинета.

— Проходи.

Я вошла. Кабинет — строгий, функциональный, без роскоши. Только стол, кресла, панорамное окно.

— Показывай, — сказал он, опускаясь в кресло.

Я включила запись. Мы слушали молча все сорок минут. Голос Орлова заполнял кабинет, и я видела, как лицо Князя меняется. Сначала — холодная сосредоточенность. Потом — горечь. А когда Орлов произнёс: «Я делаю всё, чтобы он почувствовал хоть малую часть того, что чувствовал я», — Князь закрыл глаза и сжал переносицу пальцами.

Когда запись закончилась, он долго молчал.

— Ты понимаешь, что он может сказать, что это смонтировано? — спросил он наконец.

— Понимаю. Но у меня есть оригинал, и я готова свидетельствовать. А ещё у него есть мотив — он сам его озвучил.

Он повернулся ко мне.

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Ты понимаешь, что это было опасно? Если бы он заподозрил тебя, если бы понял, что ты записываешь...

— Понимаю. Но я должна была. Просто обязана была хоть немного исправить то, что натворила.

Он снова замолчал. А потом протянул руку.

— Дай мне флешку. Я передам её юристам.

Я отдала конверт, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Дальше я разберусь сам, — сказал он. — Юристы свяжутся, если понадобятся показания.

— Хорошо, я приду куда угодно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Я поднялась и пошла к двери, но у порога остановилась.

— Игорь, — сказала я тихо. Он не обернулся. — Спасибо, что выслушал.

Он не ответил. Но когда я вышла в приёмную, секретарша вдруг окликнула меня.

— Подождите. Господин Князев просил передать вам вот это.

Она протянула мне небольшой плоский свёрток — плотную бумагу, перевязанную тонкой бечёвкой. Я развернула его уже в лифте. Внутри лежала заколка — старая, серебряная, с крошечной царапиной на боку. Та самая, которой я закалывала волосы в первую ночь в особняке, перед тем как надеть парик. Я потеряла её тогда и потом, сколько ни искала, так и не нашла.

Оказывается, он нашёл.

К заколке была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком. Всего несколько слов: «Ты забыла. Это твоё».

Я сжала заколку в ладони и вышла из лифта на первый этаж. За окнами падал редкий снег. Я постояла минуту у стеклянных дверей, глядя на улицу, а потом спрятала заколку в карман плаща и вышла наружу.