Он молчал, и в этой тишине я успела почувствовать, как ледяной ком, сжимавший мои внутренности с того самого момента, как прозвучало имя Грачёва, начал медленно, неуверенно таять. Слава богу, не Лысый. Слава богу, не его руки, не его слюнявый рот, не его маленькие заплывшие глазки, которые раздевали меня прямо на сцене. Передо мной сидел Князь — опасный, непредсказуемый, человек, которого я собиралась уничтожить, — и всё же в эту секунду я готова была расцеловать его просто за то, что он избавил меня от того кошмара. Более того: где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, шевельнулась надежда. Ведь именно этого я и добивалась — попасть в его дом, оказаться рядом, найти доказательства. Мой план, рухнувший было на аукционе, каким-то чудом возвращался к жизни.

А потом он заговорил, и от первых же звуков его голоса надежда умерла, не успев толком родиться.

— Сними парик.

Его голос оказался именно таким, каким я его представляла: низкий, с хрипотцой, не громкий, но заполняющий собой всё пространство. Он не просил, не приказывал. Он просто говорил — так, как говорят о вещах, которые должны случиться сами собой.

Мои пальцы, ещё секунду назад сжимавшие край платья, вдруг стали чужими, непослушными, будто примёрзли к ткани.

— Я не прошу дважды, — добавил он всё тем же ровным тоном, и от этого спокойствия мороз пробежал у меня по коже.

Я медленно, непослушными пальцами стянула чёрные пряди. Парик соскользнул с головы, и мои собственные волосы — спутанные, влажные от пота — рассыпались по плечам. Я стояла перед ним, чувствуя себя голой, хотя на мне всё ещё было платье.

Князь откинулся в кресле и позволил себе едва заметную усмешку — тень улыбки, не имевшей ничего общего с теплом. В его тёмных глазах мелькнуло что-то новое, чего я не видела там раньше: не просто интерес, а холодное, расчётливое предвкушение, как у коллекционера, обнаружившего, что картина под слоем пыли оказалась подлинником.

— Уже интереснее, — протянул он, и в его тоне мне почудился не комплимент, а приговор.

Он откинулся в кресле, и пламя камина отразилось в его тёмных глазах двумя дрожащими точками, отчего взгляд стал ещё более странным — одновременно и живым, и потусторонним. Он смотрел на меня так, словно я была не просто девушкой с аукциона, а загадкой, которую ему вдруг захотелось разгадать, — не потому, что она сулила какую-то выгоду, а потому, что сам процесс обещал быть занятным. Хищник нашёл новую игрушку и теперь прикидывал, как долго она протянет, прежде чем сломается.

— Теперь рассказывай, — произнёс он, и голос его прозвучал мягко, почти интимно, отчего мурашки побежали у меня по спине. — Кто ты такая на самом деле и зачем пришла в мой клуб.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло до такой степени, что слова приходилось выталкивать силой.

— Я... мне нужны были деньги, — голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто принадлежал не мне. — Я слышала, что на аукционе платят больше, чем в других местах.

— Деньги, — повторил он, и в его тоне не было ни насмешки, ни удивления — только холодная, беспощадная констатация факта. Он смотрел на меня так, словно я только что призналась не во лжи, а в чём-то гораздо более жалком. — Серьёзно? Я ненавижу, когда врут. Судя по ужасу в твоих глазах на аукционе, ты прекрасно знаешь, что Грачёв вытворяет с такими, как ты. И если ты соврёшь мне ещё раз, я верну тебя ему и лично прослежу, чтобы он получил всё, за что заплатил.

Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руке скомканный парик, и чувствовала себя загнанной в угол. Не так я себе это представляла. Совсем не так. Мой план, который ещё четверть часа назад казался мне почти гениальным, рассыпался на глазах, и я осталась один на один с человеком, который видел меня насквозь.

— Вы перекупили меня, — сказала я, и голос, к моему собственному удивлению, прозвучал почти ровно. — Зачем?

— Хороший вопрос.

Князь поднялся из кресла и медленно, не торопясь, обошёл стол. Он двигался как хищник — плавно, бесшумно, и каждый его шаг отдавался у меня где-то глубоко в солнечном сплетении, заставляя мышцы напрягаться, а дыхание — сбиваться. Он остановился в шаге от меня — слишком близко, так близко, что я почувствовала жар его тела и запах сандала, смешанный с табаком. Его пальцы коснулись моего подбородка и приподняли лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Мне стало интересно, — произнёс он, и в его низком, с лёгкой хрипотцой голосе. — Ты смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всём зале. С ненавистью, которая граничила с надеждой. Будто я был твоим проклятьем и твоим спасением одновременно.

Его большой палец скользнул по моей скуле — медленно, изучающе, — и от этого движения по телу разлилась предательская дрожь, которую я не сумела скрыть. Я молчала. Его прикосновение обжигало, но я запретила себе отшатнуться.

— Чего вы хотите? — спросила я.

— Прямой вопрос. Мне это нравится. У тебя есть выбор, Мира. Или как там тебя зовут на самом деле.

Я вздрогнула, но он не обратил на это внимания.

Он отпустил моё лицо и отступил на шаг, но расстояние между нами не стало безопаснее — воздух всё ещё был наэлектризован, и я всё ещё чувствовала его прикосновение на своей коже, как будто его пальцы оставили невидимый ожог.

— У тебя есть выбор, — произнёс он, и от того, как буднично это прозвучало, у меня похолодели кончики пальцев. — Первый вариант: ты проведёшь со мной одну ночь. Я сделаю с тобой всё, что захочу. — Он выдержал короткую паузу, и его взгляд медленно, почти осязаемо прошёлся по моему телу — от лица к ключицам, — И поверь, — его голос упал до низкого, интимного шёпота, — когда ночь закончится, даже Грачёв, с его коллекцией игрушек и наручников, покажется тебе ласковым любовником, которого ты зря испугалась. Но утром ты уйдёшь. Свободна. С деньгами, которые тебе обещали.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как страх — липкий, животный, парализующий — заполняет меня изнутри, поднимаясь откуда-то из живота к горлу. Он не угрожал и не запугивал. Он просто сообщал факт — так, как сообщают прогноз погоды или расписание поездов. И от этого было во сто крат страшнее.