Зал взорвался аплодисментами. Кто-то хлопал Лысого по плечу, кто-то поздравлял, женский смех звенел где-то у бара. А я стояла на сцене и не могла пошевелиться. Внутри всё рухнуло. Надежда, которая только что вспыхнула, погасла с такой скоростью, что мне показалось, будто меня ударили под дых. Он поднял руку. Он сделал ставку. А потом просто позволил другому меня забрать. Почему? Зачем он вообще вмешался, если не собирался идти до конца?

Грачёв повернулся ко мне и подмигнул — медленно, смакуя момент, как гурман перед изысканным блюдом. А потом поднялся и отвесил шутовской поклон залу.

Меня развернули за плечи и повели прочь. Ноги стали ватными, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в воде. У самого края сцены я успела бросить последний взгляд на тёмную ложу — она была пуста. Князь исчез. Просто встал и ушёл, словно всё, что здесь произошло, больше его не занимало.

Мне завязали глаза чёрной лентой, и мир исчез — не сразу, а постепенно, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости, оставляя меня наедине с собственным дыханием и оглушительным стуком сердца. В этой внезапной темноте всё остальное стало острее, резче, ближе: звук шагов, запахи, прикосновения чужих рук, которые вели меня по бесконечному, как мне казалось, коридору. Руки были вежливыми, но равнодушными — так ведут не человека, а дорогую мебель, которую боятся повредить до прибытия заказчика.

Где-то впереди хлопнула дверь, и уличный воздух ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта и бензина, смешанный с ноябрьской сыростью. Я вдохнула его полной грудью, надеясь, что холод отрезвит меня, прогонит липкий страх, расползающийся по телу, но страх не уходил — он лишь затаился, свернулся где-то в животе ледяным клубком, ожидая своего часа.

Меня усадили в машину, и кожаное сиденье, которое, наверное, должно было казаться роскошным, обожгло холодом даже сквозь тонкую ткань плаща, накинутого на плечи. Я попыталась заговорить, спросить, куда меня везут, но голос прозвучал глухо и беспомощно, и никто не удостоил его ответом. Дверца захлопнулась, отрезав меня от внешнего мира, и автомобиль плавно тронулся с места.

Я откинулась на спинку сиденья и, вместо того чтобы поддаваться панике, заставила мозг работать: считала повороты, запоминала звуки — шум шин, сменившийся шорохом гравия, отдалённый гул города, стихающий с каждой минутой. Если побег и был возможен, у меня будет только один шанс, и я не собиралась тратить его впустую.

Когда машина наконец остановилась и меня вывели наружу, я начала считать шаги — тринадцать до двери, потом ещё какое-то количество через анфиладу комнат, слишком много поворотов, чтобы удержать их все в памяти. Хватка на моём локте была уверенной, но не грубой — не той, что ожидаешь от людей, привыкших иметь дело с пленницами, готовыми бежать при первой возможности. Это меня и настораживало, и давало слабую, отчаянную надежду: если они не ждут сопротивления, у меня будет преимущество внезапности.

Повязку сняли только внутри — в просторном холле, судя по гулкому эху шагов и запаху свежего дерева и старой кожи. Мужчина, что вёл меня, на секунду отступил, чтобы закрыть за собой дверь, и в этот короткий промежуток его хватка на моей руке ослабла.

Это был мой момент.

Я рванулась в сторону — туда, где, как мне казалось, начинался коридор, ведущий обратно к выходу, — и успела сделать не больше трёх шагов, прежде чем поняла свою ошибку: коридор оказался тупиком, упирающимся в глухую стену с единственной запертой дверью. За спиной раздались тяжёлые, неторопливые шаги, будто мужчина точно знал, что мне некуда деться, и не считал нужным спешить.

— Смелая попытка, — произнёс он, останавливаясь в паре шагов позади меня. — Но бесполезная.

Я обернулась, тяжело дыша, чувствуя, как отчаяние и злость на саму себя смешиваются в горле в тугой, горький ком. Мужчина не выглядел рассерженным — скорее, слегка удивлённым, будто не ожидал, что я вообще решусь на подобное.

— Пойдёмте, — сказал он, беря меня за локоть уже крепче, без прежней сдержанности. — Хозяин ждёт.

Он повёл меня обратно через холл, и с каждым шагом я чувствовала, как тлеющая во мне решимость сменяется паникой. Голос распорядительницы на аукционе снова зазвучал в голове — «девочки после него долго восстанавливаются», — и я представила, что меня ждёт за той дверью, к которой он меня вёл: обрюзгшее лицо, толстые пальцы в перстнях, запах табака и одеколона, а о том что он со мной сделает я боялась даже думать.

Я замедлила шаг — почти против воли, тело само отказывалось приближаться к неизвестности, — но хватка на моём локте лишь стала крепче, вынуждая идти вперёд.

— Не советую тянуть время, — произнёс мужчина рядом со мной. — Хозяин не любит ждать.

Дверь распахнулась, и я зажмурилась на мгновение, готовясь увидеть то, чего боялась больше всего.

Передо мной оказался просторный кабинет с высокими потолками, уходящими вверх на три человеческих роста, и книжными шкафами тёмного дерева, заполненными томами в кожаных переплётах. В камине потрескивали дрова, и их неровный, живой свет отбрасывал на стены танцующие тени, заставляя пространство дышать и двигаться. Массивный письменный стол, кожаные кресла, тяжёлые портьеры на окнах — всё здесь говорило о власти, старой, устоявшейся, не нуждающейся в том, чтобы её демонстрировать.

А за столом, в кресле с высокой спинкой, развернувшись ко мне, сидел Князь. Чёрная маска всё ещё скрывала верхнюю половину его лица, но даже она не могла спрятать того, что бросалось в глаза сразу: твёрдую, словно высеченную из мрамора линию челюсти, губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке, и глаза — тёмные, почти чёрные, которые смотрели на меня с тем же спокойным, изучающим вниманием, что и из ложи. Он смотрел не как на женщину — как на редкий экспонат, с которым ещё не решили, что делать: поставить на видное место или убрать в запасники до лучших времён.