— Мы начинали вместе, — продолжил он, и его голос прозвучал глухо, будто доносился сквозь толщу лет. — Верили в одни и те же вещи. Доверяли друг другу так, как можно доверять только в молодости, когда ещё не знаешь цену предательства.

Он замолчал, и я видела, как тени от камина скользят по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. В комнате было тихо, только треск дров да наше дыхание — его, ровное и спокойное, и моё, которое я изо всех сил старалась сдерживать.

— А потом? — спросила я, сама не зная, хочу ли услышать ответ.

— С одним из них мы поругались, — сказал он. — Глупо. Из-за женщины. Из-за недоверия. Из-за того, что оба были слишком гордыми, чтобы признать, что ошибались. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Он до сих пор жив. Но для меня он умер в тот день, когда поверил лжи обо мне и не дал мне шанса объясниться.

— А второй? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала, но всё равно должна была услышать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах плескалась такая боль, что я едва не отшатнулась.

— А второго я потерял, — сказал он. — Глупее, чем можно было. Из-за собственной самоуверенности, из-за нежелания услышать то, что он пытался мне сказать.

Он замолчал, глядя в огонь, и я видела, как тяжело ему даётся каждое слово.

— Сегодня ровно три года как он умер, — добавил он тихо. — И я до сих пор не знаю кто его убил.

Я замерла. Сегодня. Годовщина смерти отца. Я, его дочь, забыла об этом. Забыла, потому что была слишком занята местью, слишком ослеплена ненавистью, слишком поглощена своей миссией. А человек, которого я считала убийцей, помнил. Сидел у камина с бокалом вина и молча носил эту боль в себе — третий год подряд.

В комнате повисла тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри рушится всё, что я так старательно выстраивала последние дни. Его слова, его голос, его боль — это не было игрой. Это не было ложью.

Он говорил о моём отце.

Человек, которого я только что предала, только что уничтожила его собственными руками, говорил о моём отце — не как об угрозе, не как о помехе, а как о друге, которого он потерял и о котором скорбел до сих пор. Что-то внутри меня оборвалось.

Он винил себя в том, что не успел спасти.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком, и бросилась в ванную, успев пробормотать что-то про тошноту и выпитое вино. Заперлась изнутри и, только оказавшись одна, позволила себе зажать рот ладонью и сползти по стене на холодный кафельный пол.

Что я наделала?

Что, если Орлов солгал мне? Что, если он использовал мою боль, мою ненависть, мою жажду справедливости, чтобы сделать меня своим оружием?

Или Князь действительно виновен, а его скорбь — лишь ещё одна маска, самая искусная из всех? Он играл со мной с первой минуты. Он сам говорил, что любит играть. Может быть, и это — всего лишь часть партии?

Я запуталась. Окончательно и бесповоротно.

Две версии реальности столкнулись в моей голове, и ни одна не желала уступать.

Он говорил о моём отце не как об угрозе или о помехе, а как о друге. Но это могло быть ложью. Или правдой. Я больше не знала.

Одно я знала точно: я больше не могла полагаться на слова. Ни на его, ни на Орлова. Мне нужны были доказательства. Настоящие, неопровержимые. То, что я смогу проверить сама, а не принять на веру с чужих слов.

Завтра я начну собственное расследование. И на этот раз — без посредников.