Вечером вернулся Князь. Я услышала его шаги в коридоре и заставила себя выйти навстречу, хотя каждая клеточка тела кричала о том, чтобы запереться в комнате и не видеть его больше никогда.

Он стоял у окна в гостиной, когда я вошла, и при виде меня повернулся — усталый, но с той самой тёплой улыбкой, что появилась после нашей первой ночи и которую я так боялась увидеть снова.

— Не спится? — спросил он.

— Ждала тебя, — ответила я, и это была не совсем ложь. Я действительно ждала. Просто не так, как он думал.

Он подошёл ближе, его пальцы коснулись моего виска, убирая прядь волос, а потом он наклонился и легко, почти невесомо поцеловал меня туда, где билась жилка.

— Как прошёл день? — спросил он.

— Спокойно, — солгала я. — Гуляла в саду. Читала. Ничего особенного.

Он кивнул, не выказав ни тени подозрения. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня с тем спокойным, доверительным теплом, которого я не видела в нём раньше и которое теперь разрывало мне сердце.

— У меня был паршивый день, — признался он. — Бесконечные переговоры, тупые вопросы, партнёры, которые нервничают без повода. — Он провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки этого дня. — Я думал о тебе. Это помогало.

Я сглотнула ком в горле. Он думал обо мне. А я в это время крала документы из его сейфа.

— Пойдём, — сказал он вдруг, беря мою руку и переплетая пальцы со своими. — Хватит с меня этого дня. Я хочу провести этот вечер только с тобой. Без телефонов, без юристов, без всего этого дерьма. Только ты и я.

Я не смогла отказаться. И дело было не в страхе вызвать подозрения. Просто какая-то часть меня, вопреки всему, хотела этого вечера. Хотела побыть с ним. Хотела забыть о том, что сделала, хотя бы на несколько часов.

Мы поднялись в его спальню — ту самую, где он зажёг свечи — несколько штук, расставленных на прикроватной тумбе и каминной полке. Их неровный, живой свет наполнил комнату теплом, которого не мог дать ни один камин. Достал из шкафа бутылку вина и два бокала.

— Это то самое, тосканское, — сказал он, разливая вино. — То, которое ты пила в наш первый вечер у камина.

— Я помню, — ответила я, принимая бокал. — Ты сказал, что виноградникам больше трёхсот лет.

На мгновение его лицо стало серьёзным — он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он взял свой бокал и опустился на диван у камина, жестом приглашая меня сесть рядом.

Я села, подобрав ноги и повернувшись к огню. Он сидел так близко, что его плечо касалось моего. За окном сгущались сумерки, и в их сером, размытом свете первые снежинки — редкие, одинокие — падали на мёрзлую землю.

— Снег, — прошептала я. — В этом году рано.

— Да, — ответил он. — Я люблю первый снег. Он всегда пахнет по-особенному. Как в детстве.

— Соня звонила, — сказал он, не дождавшись ответа — У неё день рождения в эти выходные. Требует, чтобы ты пришла на семейный ужин.

— Семейный ужин?

— Её слова, не мои. — Он повернулся ко мне. — Она сказала: «Если не приведёшь Миру, можешь вообще не приходить». Так что у тебя нет выбора.

Я попыталась представить этот ужин. Соня, его сестра, единственный человек, кроме родителей, которого он любил безоговорочно. Она требовала моего присутствия на своём дне рождения, как будто я уже была частью семьи. А я только что украла документы, которые могли уничтожить её брата.

— Я приду, — сказала я. — Конечно, приду.

— Отлично, — он снова откинулся на спинку. — Потому что если ты не придёшь, она меня съест.

— А ты боишься Соню?

— До чёртиков, — ответил он без тени улыбки. — Она в семнадцать лет управляется с мной лучше, чем все мои деловые партнёры вместе взятые. Если она когда-нибудь решит заняться бизнесом, я разорюсь за год. А если решит заняться политикой — страна обречена.

Я рассмеялась — впервые за этот день, и смех прозвучал неожиданно легко. Он открыл глаза и посмотрел на меня — странно, пристально, как смотрел в последние дни всё чаще, будто сам не до конца понимал, почему эта женщина всё ещё здесь, рядом с ним, и почему он этому рад.

— Знаешь, — сказал он тихо, — ты красиво смеёшься. Я редко это слышу.

— Я редко смеюсь.

— Я заметил. — Он всё ещё смотрел на меня с тем же странным, пристальным выражением.

Дальше разговор тёк медленно, ни о чём и обо всём сразу — о книгах, о музыке, снова о Соне.

— Было у меня когда-то два друга, — произнёс он тихо, и от этих слов у меня перехватило дыхание. — Давно. Ещё до того, как всё это, — он обвёл рукой комнату, особняк, всё, что его окружало, — стало моей жизнью.

Я замерла, боясь пошевелиться.