Вернулся Князь к вечеру, и я, услышав его шаги в коридоре, застыла у окна своей комнаты, не зная, как встретить его после всего, что случилось накануне и что я обнаружила сегодня.

Он тихо постучал — впервые за всё время, что я жила в этом доме, — и, дождавшись моего короткого «войдите», остановился в дверях, будто не решаясь пройти дальше без моего разрешения.

— Мира, — произнёс он тихо, и в его голосе было что-то, чего я никогда прежде не слышала: неуверенность, почти мольба. — То, что случилось вчера… это была ошибка.

Я молча смотрела на человека, виновного в смерти отца, но извиняющегося лишь за вчерашнюю грубость — будто это было единственное, за что ему стоило просить прощения.

— Я не должен был, — продолжил он, делая шаг ближе. — Не должен был позволять себе срываться на тебе из-за собственного страха.

— Страха чего? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала — слишком много всего теперь скрывалось за этим внешним спокойствием.

Он долго молчал, и в этом молчании я увидела то, чего никогда не позволял себе показать прежде, — настоящую, неприкрытую уязвимость.

— Потерять то, к чему я не имел права привязываться, — сказал он наконец.

Внутри всё сжалось от отвращения к себе — за то, что даже теперь, после всего увиденного сегодня, его голос по-прежнему отзывался чем-то тёплым где-то под рёбрами.

Он подошёл ближе, и, когда его пальцы коснулись моего лица, я не отстранилась — хотя внутри всё кричало о предательстве.

Но именно в эту секунду, глядя в его тёмные, полные раскаяния глаза, я приняла решение.

Если я оттолкну его сейчас, если позволю недоверию проступить на моём лице, — я потеряю единственную возможность добраться до правды. А, если позволю ему поверить, что между нами по-прежнему всё, как было, — я получу то, чего не смогла найти ни в кабинете, ни в ежедневнике: его полное, безоговорочное доверие.

Это было хуже, чем, то, что я живу все эти недели под чужим именем. Теперь я предавала не только его, но и саму себя, превращая собственное тело в оружие.

— Прости меня, — прошептал он, наклоняясь ближе, и его губы коснулись моих — осторожно, будто спрашивая разрешения.

И я ответила.

Не потому что простила, а потому что каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение отныне становились частью плана, единственным доступным мне оружием против человека, который был сильнее меня во всём остальном.