Я не спала почти до рассвета. Слёзы высохли, оставив после себя странное, незнакомое спокойствие — то, что приходит, когда решение наконец принято. Пустота, которая ещё час назад казалась бездонной, вдруг заполнилась одним-единственным, кристально ясным намерением: я должна узнать правду. И если для этого нужно притвориться, что всё в порядке, — что ж, я научусь притворяться лучше, чем он когда-либо мог себе представить.

Утром, едва за Князем закрылась дверь особняка, я отправилась в кабинет — теперь уже без прежнего страха быть застигнутой врасплох. Что-то во мне окончательно перестало бояться последствий, осталась только холодная решимость довести дело до конца.

На этот раз я искала не наугад. Я знала, где лежит ежедневник, помнила расположение книжных полок, и потому смогла позволить себе задержаться у старого секретера в углу. Того, что стоял в тени книжных шкафов и который я прежде обходила стороной, торопясь убраться из кабинета до возвращения охраны.

В нижнем ящике, под стопкой старых чертежей, обнаружилась картонная папка, перевязанная выцветшей тесьмой. Пальцы дрожали, пока я развязывала узел, — то ли от страха быть пойманной, то ли от предчувствия, что внутри окажется нечто важное.

Старые, пожелтевшие по краям, судя по одежде и причёскам — снятые лет двадцать назад. На первой — трое молодых мужчин у недостроенного здания, смеющиеся, обнявшие друг друга за плечи с той беззаботной уверенностью, что бывает только в юности.

Я не сразу узнала в самом высоком из них Князя — моложе, без этого холодного взгляда, — но, вглядевшись, различила знакомую линию челюсти.

Рядом с ним, чуть ниже ростом, стоял мужчина, в котором я узнала более молодую версию Павла Сергеевича.

А третьим, по другую сторону, — мой отец. Моложе, счастливее, с тем самым выражением азарта на лице, что я помнила по его последним неделям перед смертью.

Сердце заколотилось так сильно, что я едва расслышала собственное дыхание. Значит, это правда. Не выдумка, не манипуляция отчаявшегося человека, а факт, зафиксированный чёрно-белой плёнкой: они действительно были друзьями. Одной командой. Одной семьёй, как выразился Павел Сергеевич.

Я пролистала оставшиеся фотографии — те же трое в разных местах, на разных стройках, однажды даже за праздничным столом, с поднятыми бокалами, — и с каждым снимком тяжесть в груди становилась невыносимее. Это не оставляло места для сомнений. Если они были так близки, если отец действительно доверял этим людям, — то его смерть не могла быть случайностью. А единственный из троих, кто до сих пор обладал властью, деньгами и мотивом скрывать правду, стоял сейчас передо мной каждое утро с чашкой кофе в руках, целовал меня по ночам, шептал моё фальшивое имя, будто оно что-то значило.

Я сфотографировала снимки, вернула папку на место и вышла из кабинета, с ощущением, будто внутри что-то окончательно оборвалось.

Он виновен — своими руками или чужими, не так уж важно. Отец узнал то, что могло его разоблачить, и поплатился за это жизнью.