За три дня до аукциона Алиса принесла приглашение. Я не спрашивала, как она его достала — по её лицу было видно, что она почти не спала последние дни и, кажется, до последнего надеялась, что я одумаюсь. Но я не стала допытываться. Мне хватало собственных демонов.

— Это последний шанс передумать, — она протягивала мне чёрный конверт. Пальцы у неё дрожали. — Ты ещё можешь просто уехать. Забыть всё. Твой отец не хотел бы…

— Мой отец мёртв, — ответила я, забирая конверт. Мои пальцы, в отличие от её, не дрожали. Я тренировалась и этому. — И я хочу знать, почему.

В конверте лежала карточка из плотного чёрного картона с золотым тиснением: «Элизий. 3 ноября. Полночь». И адрес.

Вечером третьего ноября я стояла перед зеркалом: парик — идеально уложенные чёрные волны, тяжёлые и блестящие, макияж — безупречный, делающий лицо старше и опаснее. Платье облегало тело, словно вторая кожа, туфли добавляли роста и меняли походку.

— Тая, — прошептала я своему отражению. — Ты всего лишь проведёшь с ним одну ночь. Одна ночь — небольшая плата за правду.

Лучи фар выхватывали из темноты мокрый асфальт, голые ветви деревьев и высокий чугунный забор, за которым начинался «Элизий». Машина остановилась. Я вышла под дождь, и холодные капли забарабанили по обнажённым плечам — отрезвляюще, резко. На мгновение я замерла, чтобы проститься с прежней Таей. А потом сделала шаг вперёд, и ворота распахнулись, впуская меня в мир красного бархата, приглушённого золотого света и тяжёлого пряного аромата, от которого голова начинала кружиться быстрее, чем от шампанского.

Швейцар в маске проверил моё приглашение и жестом указал вглубь коридора. Я шла по мягкой ковровой дорожке, и с каждым шагом прежняя жизнь отступала дальше. Гости — мужчины во фраках, женщины в вечерних платьях, все в масках — двигались по залу, не глядя друг на друга. Все взгляды были устремлены на сцену, где уже покачивались под музыку первые девушки.

В зоне ожидания за кулисами собрались те, кто выйдет позже.

— Первый раз? — спросила одна, с короткой стрижкой и татуировкой змеи на ключице.

— Да.

— Не бойся. Главное — смотри прямо. Они это любят.

— Я не боюсь.

Она усмехнулась, и в её усмешке мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Тогда ты либо глупая, либо сумасшедшая. Удачи, новенькая.

Объявили моё имя — фальшивое, чужое, которое всё ещё резало слух, несмотря на все репетиции перед зеркалом. Мира Соболева. Тая осталась где-то там, за воротами этого места, а здесь, под слепящим светом софитов, стояла женщина, которой никогда не существовало.

Я шагнула вперёд, и свет ударил в глаза — резкий, беспощадный, выжигающий всё лишнее. На мгновение я перестала видеть зал, только белое марево перед глазами и гулкий стук собственного сердца где-то в горле. А потом зрение вернулось, и я увидела их.

Мужчины в дорогих костюмах, женщины в масках, блеск драгоценностей, приглушённый золотистый свет, запах шампанского и духов вперемешку с чем-то пряным и тёмным. Всё это напоминало театр, только здесь продавали не билеты на спектакль, а живых актрис. Мужчины поднимали таблички с номерами — лениво, со знанием дела, как на скучном аукционе антиквариата. Ведущий, лощёный и улыбчивый, выкрикивал суммы, и цифры взлетали одна за другой: миллион, два, два с половиной. Они звучали как удары молотка по дереву — глухо, тяжело, неотвратимо.

Но я почти не слышала их, потому что мой взгляд был прикован к тёмной ложе наверху.

Там, над залом, в глубоком кресле, обитом тёмным бархатом, сидел человек в чёрной маске — такой же, как у всех гостей, без украшений, без намёка на индивидуальность, — и всё же его невозможно было спутать ни с кем другим. Никто в этом зале не держался с такой спокойной, почти ленивой властностью, никто не смотрел на происходящее так, словно всё вокруг — и сцена, и торги, и люди, — существовало лишь для его развлечения.

Князь.

Его взгляд давил — тяжёлый, почти физически ощутимый. От него хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, расправить плечи. Я выбрала второе. Вскинула подбородок, расправила плечи и посмотрела прямо в эти глаза. Секунда. Две. Пять. Целая вечность, в которую уместилось всё: мой страх, моя ненависть, моя надежда и — где-то на самом дне — странное, пугающее чувство, будто я стою на краю пропасти и вот-вот шагну в неё по собственной воле.

А потом из зала раздался голос:

— Три миллиона!

Я вздрогнула и перевела взгляд. В первом ряду, за столиком, накрытым белоснежной скатертью, сидел мужчина в бордовом фраке — грузный, пожилой, с толстыми пальцами, унизанными перстнями. Его лицо лоснилось в золотистом свете, а улыбка была такой, что у меня всё внутри сжалось в ледяной ком. Так улыбается человек, который точно знает: он получит то, за что заплатил.

Зал вокруг зашелестел. Я услышала, как одна из девушек за кулисами ахнула, а другая прошептала: «Только не Лысый... бедняжка». Распорядительница рядом со мной перестала улыбаться и отвела глаза.

— Кто это? — спросила я, едва шевеля губами.

— Вадим Аркадьевич, — ответила она коротко. — Бизнесмен. Постоянный клиент. Девочки после него… долго восстанавливаются.

Долго восстанавливаются. Эти два слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Три миллиона — раз! — ведущий взмахнул молотком.

— Три с половиной! — раздалось с другого конца зала. Высокий мужчина в сером костюме поднял табличку. Лысый обернулся, оскалился и бросил:

— Четыре.

— Четыре с половиной! — не уступал второй.

Я стояла на сцене, и моё сердце колотилось где-то в горле, пока цифры летали над моей головой, как теннисный мяч. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Пять миллионов. Пять миллионов двести.

Лысый снова поднял табличку и рявкнул:

— Шесть!

Публика стихла.

Его соперник покачал головой и отказался от дальнейшей борьбы.

Ведущий поднял молоток:

— Шесть миллионов — раз! Шесть миллионов — два…