Следующие несколько дней дались мне тяжелее, чем я ожидала.

Внешне ничего не изменилось — мы всё так же завтракали вместе, обмениваясь короткими репликами о планах на день, проводили вместе вечера, а ночи заканчивались в одной постели, — но внутри меня будто поселился холодный, тревожный сквозняк, который я не могла унять, сколько ни пыталась.

Я старалась не отстраняться слишком явно — боялась выдать себя раньше времени, — но, видимо, справлялась хуже, чем думала.

На третий вечер, за ужином, он отложил приборы и посмотрел на меня с тем внимательным, изучающим прищуром, который я так хорошо успела изучить.

— Ты стала другой, — сказал он тихо. — После нашей первой ночи.

Сердце дрогнуло — не от страха разоблачения, а от того, как много скрывалось за этой короткой фразой.

— Не заметила, — солгала я, чувствуя, как под его взглядом становится трудно дышать.

— Ты постоянно отводишь глаза. Не договариваешь фразы до конца. — Он помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало жёстче обычного. — Ты пожалела?

— Дело не в этом, — сказала я поспешно, не готовая ни подтвердить, ни опровергнуть его слова полностью.

— Тогда в чём? — спросил он, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, тщательно спрятанную за привычной резкостью.

— Ничего, — сказала я. — Просто устала.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду, и я видела, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба — между желанием надавить, потребовать правды, и чем-то более осторожным, почти робким, чего я никогда прежде в нём не замечала.

— Как скажешь, — произнёс он наконец, и в этой короткой фразе, лишённой всякой теплоты, я услышала эхо той самой ледяной интонации, с которой он встретил меня в день аукциона.

Остаток ужина прошёл в тишине, куда более тяжёлой, чем любое из наших прежних напряжённых молчаний, и я чувствовала, как с каждой минутой между нами вырастает стена, рождённая недоверием, которое я не могла ни объяснить ему, ни просто отбросить.