— Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, — ответил Павел Сергеевич мягко. — А для этого нужны доказательства. У Игоря наверняка сохранились документы, связанные с теми годами, — то, что он не рискнёт держать в открытом доступе, но и не станет уничтожать полностью.

— И вы хотите, чтобы я их нашла.

— Я хочу, чтобы ты узнала правду, — поправил он. — Но решать тебе. Я не заставляю. Просто предлагаю способ узнать, что на самом деле случилось с твоим отцом, вместо того чтобы жить дальше в неведении.

Я молчала, глядя на свои руки, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла. Всё во мне сопротивлялось этой мысли — сама идея использовать доверие, которое начало между нами образовываться, для того, чтобы предать его, казалась чем-то грязным, недостойным даже той мести, ради которой я сюда пришла три недели назад.

Но тут же, будто в противовес этому сопротивлению, всплывало другое: лицо отца на старой фотографии, его последние недели, полные азарта и планов на будущее, оборванные так внезапно и жестоко. Если Павел Сергеевич прав — если Игорь Князев действительно позволил этому случиться, или, хуже того, сам приложил к этому руку, — то он не заслуживал этого доверия.

— Мне нужно подумать, — сказала я наконец, поднимаясь с кресла.

— Разумеется, — ответил он, тоже вставая. — Но не думай слишком долго, Тая. Может быть слишком поздно.

Он проводил меня до двери, и, уже стоя на пороге, я обернулась.

— Почему вы ждали три года? — спросила я. — Если знали правду всё это время, почему не пришли ко мне раньше?

Что-то мелькнуло в его лице — быстрая, едва уловимая тень, — прежде чем он ответил.

— Я не знал, где тебя искать, — сказал он просто. — А когда наконец узнал — узнал и то, что ты уже сама нашла дорогу в его дом. Оставалось только ждать удобного момента, чтобы с тобой поговорить.

Ответ прозвучал логично, даже сочувственно, но что-то в этой краткой заминке перед ним засело у меня в памяти занозой, которую я пока не могла ни объяснить, ни забыть.

Всю дорогу до особняка я просидела, глядя в окно такси невидящим взглядом, прокручивая в голове каждое слово Павла Сергеевича, пытаясь найти в них трещину, за которую можно было бы зацепиться, — но чем больше я вспоминала разговор, тем убедительнее он казался.

В особняке Марина Петровна сообщила, что Князь уже вернулся и ждёт меня к обеду, и я поднялась к себе — переодеться, привести мысли в порядок, придумать хоть какое-то объяснение своему отсутствию, если понадобится.

Он сидел за столом, когда я вошла в столовую, — как обычно, безупречный, спокойный, — и при виде меня поднялся навстречу с той непривычной теплой улыбкой, которая появилась после вчерашней ночи.

— Как прошёл день? — спросил он, целуя меня в висок так буднично, будто делал это уже сотню раз, а не впервые в жизни.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как это простое, нежное прикосновение сталкивается лбом к лбу с тем, что я только что услышала о нём в номере отеля.

— Спокойно, — ответила я, отводя взгляд к сервированному столу, лишь бы не встречаться с его глазами. — Гуляла по магазинам.

Ложь далась мне легче, чем я ожидала, — возможно, потому что впервые за всё это время лгала не из страха разоблачения, а из необходимости выиграть время, чтобы разобраться в собственных чувствах.

— Что-нибудь купила? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Не нашла ничего интересного, — сказала я.

Он кивнул, не выказав ни капли подозрения, и завтрак — вернее, поздний обед — потёк в привычном русле коротких, ничего не значащих фраз. Но я то и дело ловила себя на том, что разглядываю его лицо чуть дольше обычного, будто ища в нём подтверждение или опровержение всему, что услышала от Павла Сергеевича, и не находила ничего однозначного. Ни явной вины. Ни очевидной невинности. Просто человек, которого я, кажется, уже не могла судить объективно, как бы ни старалась.