Он застыл на мгновение, а потом издал низкий, гортанный звук, и его рука обхватила мою талию, рывком притягивая меня к себе. Поцелуй перестал быть робким; он стал требовательным, глубоким, будто он сдерживал себя слишком долго, а теперь плотина рухнула разом.

Этот поцелуй был не похож на тот, в приюте. В нём не было ни сдержанности, ни вопроса, ни осторожности — только жадность человека, который слишком долго ждал и больше не собирался ждать ни секунды. Его губы накрыли мои, властно, глубоко, и я ответила ему — так же жадно, так же отчаянно, потому что больше не могла притворяться ни перед ним, ни перед собой.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая меня ближе, а потом он подхватил меня под бёдра и поднял. Я обвила ногами его талию, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань платья. Он понёс меня из гостиной, не прерывая поцелуя, и я не спрашивала куда, — потому что мне было всё равно. Я хотела быть там, где он.

Он опустил меня на кровать в спальне, и я наконец открыла глаза. В темноте, освещённой лишь светом из коридора, его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие черты, тёмные глаза, в которых горел огонь.

Князь навис надо мной, опираясь на локти, и его пальцы медленно, мучительно медленно начали расстёгивать пуговицы на моём платье. Каждое движение было выверенным, будто он растягивал этот момент нарочно. Ткань разошлась, открывая кружево бюстгальтера, и он наклонился, касаясь губами моей ключицы. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, как тяжело было сдерживаться — прошептал он, и его дыхание обожгло мне кожу.

— Так перестань, — ответила я, сама не узнавая собственный голос — низкий, хриплый, полный того самого желания, которое я отрицала с первой нашей встречи.

Его губы прокладывали дорожку вниз — по шее, по груди, задерживаясь ровно настолько, чтобы я успела почувствовать каждое прикосновение как отдельную, ослепительную вспышку. Он стянул с меня платье окончательно, и я осталась перед ним в одном белье. Его взгляд прошёлся по моему телу — тяжёлый, голодный, — и от этого взгляда у меня перехватило дыхание.

— Ты очень красивая.

Я потянулась к его рубашке и начала расстёгивать пуговицы — одну за другой, Когда с рубашкой было покончено, я провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Татуировка, которую я так хотела разглядеть, теперь была прямо передо мной, но я больше не думала о ней — я думала только о нём.

Он перехватил мои руки, прижал их к подушке над моей головой и склонился так низко, что его губы почти касались моего уха.

— Ты моя, — прошептал он. — С того самого момента, как посмотрела на меня из ложи.

Его рука легла на застёжку моего бюстгальтера, и в этот момент я осознала, что страха больше нет. Осталась только жажда — такая острая, что всё остальное, включая правду об отце, казалось далёким и неважным. Я потянулась к его ремню с той же нетерпеливой смелостью, с какой раньше искала доказательства в его столе, и услышала глухой смешок над ухом — он явно не ожидал от меня такой прыти.

Одежда полетела на пол — его брюки, мои чулки, его ремень, звякнувший пряжкой о паркет. Мы остались почти обнажёнными, и его тело, прижавшееся к моему, было жарче любого камина. Каждое прикосновение, каждое движение его губ по моей коже отдавалось где-то глубоко в животе, растекалось теплом, заставляло впиваться ногтями в его спину. Он целовал мою грудь, и от этого касания мир сузился до единственной точки — там, где его губы встречались с моей кожей.

Я зарылась пальцами в его волосы, притянула к себе, и когда он снова нашёл мои губы, поцелуй был еще более отчаянным, жадным, с привкусом приближающейся развязки.

Он замер на несколько секунд, поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Если ты передумаешь, — начал он, но я не дала ему договорить.

— Не передумаю.

Его рука скользнула ниже, и весь остальной мир перестал существовать.

Мир сузился до острия иглы — той единственной точки, где его пальцы коснулись меня.

Собственная влажность на его пальцах показалась мне почти неприличной — горячей, обильной, предательски выдающей всё, что я так старательно прятала последние недели.

Я втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается слишком часто, слишком неровно. Его палец скользнул внутрь и позвоночник выгнулся дугой, отрывая поясницу от смятой простыни.

Движение было медленным, тягучим, словно он пробовал на вкус само время, растягивая секунды до вязкости мёда.

— Вот так, — выдохнул он, и его большой палец тем временем нашёл ту самую точку, о существовании которой я, казалось, забыла за годы одиночества и одержимости местью. Круговое движение — лёгкое, почти невесомое, — и с моих губ сорвался звук, которого я не планировала издавать. Что-то среднее между стоном и всхлипом, рождённое где-то глубоко в животе и вырвавшееся наружу прежде, чем я успела закусить губу.

Второй палец вошёл так же медленно, как первый, и на этот раз я не смогла сдержать стона. Он получился приглушённым — я успела прикусить костяшку собственного пальца, — но мышцы вокруг его пальцев сжались так сильно, что Князь замер на полпути и издал короткий, сдавленный звук, эхом отозвавшийся у меня где-то под рёбрами.

— Ты такая узкая, — произнёс он, и в его голосе мне почудилось искреннее удивление.

Последний раз был так давно, что тело, кажется, и само забыло, как откликаться на чужое прикосновение, — но сейчас, под его пальцами, оно вспоминало всё с пугающей, жадной скоростью.

Его губы коснулись моей груди сквозь кружево бюстгальтера, который он до сих пор не потрудился снять, — влажное пятно от его языка расползалось по тонкой ткани, и ощущение было почти невыносимым. Два одновременных прикосновения — там, внизу, размеренное, глубокое погружение, и здесь, наверху, горячее, влажное, — разрывали меня на две половины, ни одна из которых больше не принадлежала мне самой.