Весь остаток дня прошёл как в тумане. Соня, к счастью, больше не допрашивала меня: после обеда она засела в библиотеке с ноутбуком и наушниками, а я бродила по комнате, переставляя с места на место пустую чашку и прислушиваясь к шороху шин на подъездной дорожке. Князь вернулся, когда за окном уже сгустились ранние ноябрьские сумерки, и дом сразу наполнился звуками — приглушённый голос в холле, шаги в кабинете, тихое позвякивание посуды, которую Марина Петровна понесла ему наверх.

За ужином мы сидели втроём, и Соня, кажется, нарочно болтала за всех, заполняя паузы, которые мы с Князем оставляли после каждого слова. Он был вежлив, собран, но ни разу не посмотрел мне в глаза дольше пары секунд. После ужина Соня уехала — коротко попрощалась, чмокнула брата в щёку и умчалась, оставив после себя ощущение сквозняка и тишины. В доме снова стало пусто, но теперь эта пустота ощущалась иначе — не гнетущей, а наполненной ожиданием, мы остались вдвоём.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказала я наконец, поднимаясь со стула.

Князь мотнул головой и вышел следом по своим делам.

Весь оставшийся вечер я провела в своей комнате, пытаясь отвлечься на книги, но слова расплывались перед глазами. Мыслями я снова и снова возвращалась к приюту, к его улыбке, к поцелую, который длился всего несколько секунд, но оставил после себя долгое, тёплое эхо где-то под рёбрами.

Ближе к девяти я спустилась вниз. В малой гостиной горел камин, и он сидел там — без пиджака, с закатанными рукавами, просматривая какие-то документы. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумаги в сторону.

— Не спится? — спросил он устало.

— Не спится, — подтвердила я, останавливаясь у порога. — Можно?

Он кивнул, и я вошла, опускаясь в кресло напротив. Между нами снова горел огонь, и я смотрела на пламя, пытаясь подобрать слова.

— Вы извинились за тот поцелуй, — сказала я наконец. — Как будто пожалели о нём.

— Не пожалел, — ответил он коротко, но что-то в том, как крепко сжались его пальцы на подлокотнике кресла, говорило об обратном — или, может, о чём-то куда более сложном, чем простое сожаление.

— А остановились потому что обещали не прикасаться ко мне, пока я сама не захочу?

— Да, — согласился он ровно.

— А если я хочу? — спросила я тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит на последнем слове.

Он замер. По-настоящему замер — я впервые видела его настолько неподвижным, будто вопрос застал его врасплох.

— Ты уверена? — спросил он наконец.

Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но что-то внутри — то самое чувство, что копилось весь этот бесконечный день, — толкало меня вперёд. Я подошла ближе, впервые за всё это время сама сокращая расстояние между нами.

Он не пошевелился, лишь следил за каждым моим шагом потемневшим, напряжённым взглядом, и в комнате вдруг стало нечем дышать — воздух загустел, как перед грозой.

Остановившись перед ним, я наклонилась и робко коснулась его губ своими.