Князь уехал вскоре после завтрака — коротко бросил, что вернётся к вечеру, и я осталась в доме вдвоём с Соней. Она, как и предсказывал брат, не заставила себя ждать: не прошло и получаса, как в дверь моей комнаты постучали.
— Ты занята? — спросила она, заглядывая внутрь без приглашения. — Пойдём гулять. Я покажу тебе сад — брат его сам проектировал. Это единственное, чем можно здесь похвастаться, кроме библиотеки.
Я согласилась — отчасти из вежливости, отчасти потому, что Соня, при всей её непосредственности, не вызывала у меня того напряжения, что возникало в присутствии Князя.
Мы вышли в сад, и она привела меня к старой беседке, которую Князь отказался сносить, — деревянной, увитой голыми сейчас ветвями плюща, с низкой скамьёй, застеленной пледами, и старыми фонариками, развешанными под крышей. Фонарики ещё горели, хотя было еще утро, — тёплый, мягкий свет, совсем не похожий на холодную роскошь остального дома. На перилах стояли две кружки и термос, и Соня, заметив мой удивлённый взгляд, пояснила с лёгкой усмешкой:
— Это моё место. Брат редко приходит сюда. Так что можешь расслабиться.
Я села на скамью, и Соня устроилась напротив, налив нам обеим чай из термоса — простой, травяной, с запахом мяты и чего-то ягодного. Мы говорили о пустяках: о саде, о книгах, о её учёбе. Она спрашивала меня о галерее, я рассказала ей о своём любимом проекте — старой картине, которую мы восстанавливали два года, — и о том, как пахнет старая штукатурка, когда её снимаешь слой за слоем, добираясь до подлинника. Соня слушала так, как не слушал никто, — подавшись вперёд, с горящими глазами, — и я поймала себя на мысли, что впервые за последние дни мне не хочется врать.
— Ты любишь свою работу, — сказала она, когда я замолчала. — Редко встретишь человека, который так говорит о своём деле. Обычно все ноют про зарплату и начальников, а ты… — она покачала головой, подыскивая слово, — ты словно светишься.
Я отвела взгляд, смутившись. Комплименты от Сони звучали иначе, чем от её брата, — в них не было двойного дна, только искренность, от которой я отвыкла.
— А чем ты хочешь заниматься? — спросила я, чтобы перевести разговор на неё.
— Журналистикой, — ответила она без колебаний. — Писать о том, что важно. Не про политику, не про скандалы — про людей. Про таких, как ты, например. — Она усмехнулась. — Брат, конечно, в ужасе. Считает, что это опасно. Но он просто привык всех контролировать.
Мы ещё долго сидели в беседке, болтая о том о сём, и я не заметила, как напряжение последних дней начало понемногу отпускать меня. Соня рассказывала о своих каникулах, о подругах, о том, как однажды пыталась сбежать из дома в четырнадцать лет, чтобы поехать на рок-фестиваль, и как Князь лично приехал за ней в другой город, не сказав ни слова упрёка. В её рассказах он представал совсем другим — не холодным хищником, а старшим братом, который ворчит, но всегда рядом, когда нужен.
Потом мы вышли из беседки и медленно побрели по дорожке к старому фонтану. Вода в нём давно замёрзла, и каменная чаша покрылась тонкой коркой льда, в которой отражалось серое ноябрьское небо. Соня остановилась, глядя на замёрзший фонтан, и вдруг спросила:
— Он тебе нравится?
Я чуть не споткнулась.
— Что?
— Мой брат, — повторила она всё так же спокойно, не сводя глаз с замёрзшей воды. — Он за завтраком делал вид, что читает новости, а сам ни разу не перелистнул страницу, смотрел на тебя. — Она наконец повернулась ко мне и усмехнулась. — Так что? Нравится?
Я выдержала её взгляд, хотя это потребовало усилий.
— Мы знакомы всего неделю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По-моему, рано делать какие-то выводы.
— Неделю, — повторила Соня задумчиво. — А ты ему уже интересна. Обычно он теряет интерес к людям через пару часов. — Она сунула руки в карманы куртки и пошла дальше по дорожке. — Ладно, это не мое дело. Но я надеюсь, ты здесь не ради денег?
Это прозвучало иначе, чем можно было ожидать, — без вызова и без угрозы. Скорее устало, будто она уже видела такое раньше и не хотела повторения.
— Потому что он этого не заслуживает, — добавила она тише. — Он, конечно, засранец, но засранец с принципами. И я не хочу, чтобы кто-то снова их растоптал.
Я сглотнула. «Снова». Это слово зацепилось в сознании, но я не стала спрашивать — не сейчас, не у неё. Вместо этого я просто кивнула:
— Я не ради денег.
— Тогда пошли в дом, — сказала она, и её голос снова зазвучал легко, будто и не было этого разговора. — Ты наверное замерзла.