— Павел Сергеевич, какая неожиданность, — произнёс он, и голос его звучал вежливо, почти светски, но за этой вежливостью пряталось что-то, отчего у меня похолодели кончики пальцев. — Вижу, вы уже познакомились с моей спутницей.

Мужчина выпрямился, и волнение мгновенно сменилось широкой, безупречно вежливой улыбкой, будто он всю жизнь только и делал, что случайно сталкивался со старыми знакомыми в кафе.

— Какая приятная встреча, — произнёс он тепло, склонив голову в лёгком поклоне. — Не думал, что застану тебя в этом районе.

— Мир тесен, — коротко ответил Князь, и в его голосе я не услышала ни капли той теплоты, что прозвучала в словах собеседника.

Он повернулся ко мне, полностью отворачиваясь от Павла Сергеевича, будто тот уже перестал существовать для него в ту же секунду, как разговор закончился.

— Идём, — сказал он и повел к выходу. — Машина ждёт.

Уже у двери он взял меня за подбородок, вглядываясь в лицо с привычной уже требовательностью.

— Что он тебе сказал? — спросил он тихо.

— Ничего особенного, — ответила я. — Принял меня за кого-то другого.

Он помолчал несколько секунд, всё ещё удерживая мой подбородок, и я почувствовала, как под его взглядом мне становится не по себе — не от страха, а от ощущения, что он не верит ни единому моему слову, но по какой-то причине решает этого не показывать.

— Держись от него подальше, — произнёс он наконец, отпуская меня. — Впредь.

— Почему?

— Потому что я так сказал, — коротко ответил он, и в этом ответе, обычно звучавшем как властная точка в разговоре, на этот раз мне почудилось что-то ещё — то ли раздражение, то ли застарелая, тщательно спрятанная усталость.

— Идём, — сказал он наконец, отпуская меня. — Машина ждёт.

— Мне нужно попрощаться с подругой. Я быстро.

Он отпустил меня коротким кивком, и я почти бегом вернулась к нашему столику.

Алиса уже расплачивалась, и мы обнялись торопливо, неловко — обещая созвониться, хотя обе понимали: следующий звонок будет ещё более осторожным, чем предыдущие. Но когда я потянулась за своей сумкой, забытой на стуле, взгляд зацепился за угол стола: там, придавленная блюдцем, лежала визитка, которой не было, когда мы садились.

Я сунула её в карман плаща быстрым, почти инстинктивным движением, не успев толком разглядеть, и обернулась — но место, где недавно сидел мужчина с сединой на висках, пустовало.

Всю дорогу до особняка я не проронила ни слова, боясь, что голос выдаст меня с головой. Князь тоже молчал. Он смотрел в окно, и в его профиле, подсвеченном мелькающими фонарями, мне чудилось напряжение, которого я не замечала раньше.

Лишь у самых ворот особняка, когда машина сбавила скорость, он вдруг заговорил — тихо, ровно, без единой эмоции в голосе, что пугало сильнее любого крика.

— Ты назвала водителю не тот адрес.

Это не было вопросом, и я не сразу нашла что ответить.

— Мне нужно было побыть одной хотя бы пару кварталов, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Ты сбежала, — коротко поправил он.

— Я не сбежала. Я же вернулась, — возразила я. — Могла бы и не возвращаться, если бы действительно хотела исчезнуть.

Он повернулся ко мне — медленно, и я вдруг остро ощутила тесноту салона, будто воздуха разом стало меньше — что-то в его взгляде было куда тревожнее, чем обычная холодная ирония.

— Ты нарушила правила, Мира, — сказал он. — А за нарушения положено наказание.

— Какое? — спросила я, стараясь не показать, как дрожит голос.

— Когда придёт время, я обещаю, ты узнаешь об этом первой, — ответил он, и в его голосе не было ни капли снисхождения.

Машина остановилась у крыльца, и, выходя, я всё ещё чувствовала, как эта недосказанная угроза сжимает грудь плотнее, чем мокрая, холодная одежда, липнущая к коже.