Как только за моей спиной закрылась дверь спальни и я осталась наконец одна, я разжала вспотевшие пальцы и посмотрела на то, что так старательно прятала. На плотной белой бумаге не было ни имени, ни должности — только номер телефона и одна короткая рукописная строчка:

«Если хочешь узнать больше об отце — позвони».

Я перевернула карточку, надеясь найти что-то ещё, но обратная сторона была пуста. Всего несколько слов, но они жгли пальцы сильнее, чем если бы там был развёрнутый отчёт на десяти страницах.

Кто он такой, этот Павел Сергеевич? Действительно ли он друг отца — или это какая то шутка?

Я опустилась на кровать и ещё раз перечитала короткую строчку. Теперь у меня были номер и обещание правды. И я знала, что позвоню, даже если это окажется ловушкой.

Утро встретило меня серой пеленой дождя за окном, ломотой во всём теле и тишиной дома, которая теперь казалась не угнетающей, а почти привычной. Голова гудела, будто набитая ватой, а горло саднило при каждом вдохе — вчерашний дождь и долгая дорога пешком в мокрой одежде не прошли даром. Я с трудом заставила себя сесть на краю постели, сжимая в пальцах визитку — ту самую, что странный мужчина оставил под блюдцем в кофейне. Плотная белая бумага уже помялась по краям от того, сколько раз я доставала её, разглядывала и снова прятала подальше от чужих глаз.

Телефон лежал на тумбочке, экраном вниз, будто мог выдать меня одним своим видом. Князь уехал рано утром и теперь дом принадлежал только мне и моим сомнениям.

Я набрала номер, прежде чем страх успел остановить меня. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже монотонный шум дождя за окном.

«Абонент временно недоступен. Перезвоните позже или оставьте сообщение после сигнала».

Сбросив вызов, я отложила телефон, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и разочарование в равных, тошнотворных пропорциях. Он не ответил. Человек, который обещал рассказать правду об отце, растворился так же внезапно, как появился.

Даже это небольшое усилие отозвалось волной слабости, и я со стоном откинулась обратно на подушки, чувствуя, как по спине пробегает озноб.

Марина Петровна — вероятно, услышала мой стон и решила проверить, всё ли в порядке. Один взгляд на моё лицо, и её обычная сдержанность мгновенно испарилась.

— Да вы вся горите, — произнесла она, торопливо подходя ближе и прикладывая ладонь к моему лбу. — Почему сразу не сказали?

— Ничего страшного, обычная простуда, — попыталась возразить я, но собственный голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для меня самой.

Она ничего не ответила, лишь коротко покачала головой и вышла — быстро, деловито. Минут через десять дверь снова открылась, и на пороге возник Князь, всё ещё в пальто, будто вернулся домой второпях. Он подошёл ближе и приложил тыльную сторону ладони к моему лбу с неожиданной, почти нежной осторожностью.

— Ты промокла до нитки и заболела из-за своей маленькой авантюры, — сказал он, и в его голосе послышалась тревога.

— Значит, наказание уже настигло меня само, — попыталась пошутить я, но вышло скорее жалко, чем остроумно.

Следующие два дня слились в один сплошной туман из тяжёлого, потного сна, горького чая с мёдом и прохладных компрессов на лбу. Врач, которого Князь вызвал в тот же вечер, прописал покой и лекарства.

Удивило то, что сам он заглядывал в комнату по несколько раз за день — то с чаем, то просто взглянуть на градусник, то безо всякой видимой причины, просто садясь на край кровати и молча наблюдая, как я сплю.

О визитке, о наказании, о котором он говорил накануне, — обо всём этом на время пришлось забыть, вытесненным простой, животной необходимостью просто пережить эти два дня жара и слабости.

К третьему дню температура наконец спала, оставив после себя лишь усталость и лёгкое головокружение при резких движениях. Я перебралась в гостиную, устроившись на диване с пледом, и щёлкала пультом от телевизора, не находя ничего, что могло бы задержать моё внимание дольше пары минут.

Дверь открылась, и вошёл Князь — в футболке и домашних штанах, что казалось почти таким же непривычным, как и всё произошедшее за последние два дня.

— Как самочувствие? — спросил он, останавливаясь у дивана.

— Жить буду, — ответила я, не отрываясь от бесплодных поисков хоть чего-то интересного на экране.

Он молчал секунду, разглядывая меня с тем задумчивым выражением, что я уже научилась замечать за последние дни, а потом, без всякого предисловия, опустился на диван рядом.

— Что смотришь? — спросил он, кивнув на экран.

— Ничего, — призналась я. — Всё подряд, в надежде найти что-то не самое скучное.

— Дай сюда, — сказал он, протягивая руку за пультом.

Я отдала пульт, наблюдая, как он быстро пролистывает каналы, останавливаясь ровно настолько, чтобы понять, что показывают, и снова листая дальше, пока не наткнулся на старый чёрно-белый фильм.

— Этот подойдёт, — сказал он, откладывая пульт на подлокотник. — Не самая весёлая история, но лучше, чем то, что ты пыталась смотреть до этого.

— Вы серьёзно? — спросила я, покосившись на него. — Не думала, что вам нравятся такие фильмы.

— Значит ты плохо меня знаешь, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана.

Мы досмотрели вступительные титры в тишине, и я украдкой покосилась на него, пытаясь понять, всерьёз ли он остаётся или это очередная форма контроля — просто более мягкая, замаскированная под заботу.

— Вы это уже видели? — спросила я, кивнув на экран.

— Раз десять, наверное, — ответил он. — Отец любил старое кино. По воскресеньям мы обязательно что-то смотрели вместе.

Он произнёс это буднично, почти вскользь, но что-то в его голосе — редкая, случайно проскользнувшая нотка тепла — заставило меня посмотреть на него другими глазами.

— Каким он был? — спросила я тихо, не до конца понимая, откуда взялась смелость задать этот вопрос без всякой игры и правил, просто из искреннего любопытства.