Мне снился Гришка.

Он сидел у миски и смотрел на меня своими жёлтыми глазами — укоризненно, как всегда. Мол, где еда, женщина? Я опаздываю на обед уже на три месяца, а ты всё ещё не научилась вовремя приходить домой.

Я потянулась к нему — погладить, почесать за ухом...

ГРОХОТ!!!

Я подскочила на кровати так, что чуть не врезалась головой в низкий потолок бункера. Сердце колотилось как бешеное. Руки вцепились в одеяло.

Что?! Крысы?! Мутанты?! Взрыв?!

Нет. Стоп. Взрывы звучат по-другому. Это было что-то... ближе. С кухни.

Я огляделась. Маша на соседней кровати — на месте, дышит ровно, даже не шелохнулась. Жар явно спал, лицо уже не такое красное. Вот это крепкий сон.

Мурзика нет.

Саши нет.

Надеюсь, это был не звук убийства моего котеньки?

Я вскочила с кровати, накинула куртку поверх футболки и рванула на кухню.

Картина, которая открылась мне в дверях, стоила тысячи слов.

Саша лежал на полу. Рядом валялась перевёрнутая табуретка. Над ним торчала труба — та самая, которая вечно подтекала. Вокруг трубы красовалась свежая обмотка из изоленты.

А в углу сидел Мурзик и умывался. Тщательно так. Невинно. С выражением "я тут вообще ни при чём, просто мимо проходил".

Живой. Мой котенька живой. И судя по всему — победитель.

— Что за?.. — начала я.

Саша поднял голову. Поморщился. Потёр... ну, то место, которым приземлился на бетонный пол.

— Доброе утро, — процедил он сквозь зубы.

— Что ты делал?!

— Трубу чинил! — он попытался встать, снова поморщился. — Она же капает! Всю ночь — кап, кап, кап! Как можно спать под этот звук?!

— Я три месяца под него сплю.

— Ну вот видишь! Три месяца мучений! Я решил починить, пока ты спишь. Встал на табуретку, начал заматывать изолентой...

Он замолчал. Посмотрел на Мурзика. Мурзик посмотрел на него и облизнулся.

— А потом, — продолжил Саша с нажимом, — НЕКТО решил потереться об ножку табуретки.

— Мурзик? — я посмотрела на кота.

Мурзик мяукнул. Очень невинно.

— Он это специально сделал! — Саша наконец поднялся, продолжая потирать пострадавшее место. — Я видел! Он подошёл, посмотрел на меня, потом на табуретку — и потёрся! Со всей силы!

— Коты так делают. Это инстинкт.

— Это диверсия!

Мурзик снова мяукнул и потёрся о мои ноги. Я взяла его на руки.

— Ну что ты, малыш, — проворковала я, почёсывая его за ухом. — Злой дядя на тебя клевещет, да?

— Злой дядя чуть копчик не сломал! — Саша скривился. — Твой бункер меня калечит!

— Так тебя сюда жить и не звали, — парировала я. — Сам напросился.

Саша открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня. Потом на Мурзика. Потом снова на меня.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Но трубу я всё-таки починил. Больше не капает.

Я посмотрела на трубу. Изолента была намотана криво, но вода действительно не капала.

— Хм, — сказала я. И больше ничего.

Потому что сказать "спасибо" — это было бы слишком. А сказать что-то язвительное... ну, он же правда починил. Три месяца эта чёртова труба меня доставала, а руки всё не доходили.

Повисла неловкая тишина.

— Так, — я решительно опустила Мурзика на пол. — Завтрак. Надо поесть.

— О! — Саша оживился. — Это я могу!

Он захромал к своему рюкзаку — тому самому, с которым вчера заявился. Начал рыться внутри.

— Так, что тут у нас... Тушёнка — две банки. Гречка — пакет. О, сгущёнка!

— Сгущёнка?! — я не поверила своим ушам.

— Ага. Нашёл в супермаркете, в подсобке. Там полка обрушилась, всё завалило, никто не заметил.

Он достал банку. Целую, непомятую банку сгущёнки. С синей этикеткой. Как в нормальные времена.

У меня потекли слюнки. Три месяца на консервированной фасоли и тушёнке сомнительного качества — и тут сгущёнка.

— Давай, — я протянула руку.

— Это на десерт, — Саша спрятал банку за спину. — Сначала нормальная еда.

Я хотела возмутиться, но... ладно. Он прав. Сгущёнку надо смаковать, а не жрать на голодный желудок.

Следующие полчаса мы провели в странном танце. Саша варил гречку на моей плитке, я открывала тушёнку моим ножом, он мешал кашу моей ложкой — и при этом мы старательно не касались друг друга. Как будто между нами было силовое поле.

Мурзик наблюдал за этим представлением с выражением глубокого презрения на морде. Периодически мяукал — требовал свою долю.

— Тебе потом дам, — сказала я ему. — Гречку не ешь, тушёнку получишь отдельно.

Мурзик фыркнул. Явно был не согласен с такой дискриминацией.

Наконец каша была готова. Я разложила её по двум мискам. Саша добавил тушёнку. Получилось даже... съедобно. Почти вкусно. По крайней мере, лучше, чем холодная фасоль из банки.

Мы сели за стол. Вернее, я села на свой единственный стул, а Саша устроился на перевёрнутом ящике.

И начали есть.

Молча.

Ложки стучали о миски. Мурзик урчал в углу над своей порцией тушёнки. Труба не капала — непривычная тишина давила на уши.

Я смотрела в тарелку. Саша смотрел в тарелку. Иногда наши взгляды случайно пересекались — и мы оба тут же отводили глаза.

Это было... странно.

Пять месяцев назад мы завтракали вместе каждый день. Он варил кофе — всегда слишком крепкий, я делала тосты — всегда слегка подгоревшие. Болтали о ерунде. Смеялись над чем-то. Строили планы на выходные.

А теперь сидим в бункере посреди ядерной пустоши и не можем связать двух слов.

— Слушай... — начала я одновременно с его:

— Надя, я...

Мы оба замолчали.

— Ты первый, — сказала я.

— Нет, ты.

— Ты начал.

— Ты тоже начала.

Пауза. Неловкая, тягучая.

— Я хотел сказать... — Саша отложил ложку. — Спасибо. Что пустила. Что помогла с Машей. Ты не обязана была.

Я уставилась в миску. Щёки почему-то стали тёплыми.

— Ну... — промямлила я. — Не бросать же её на съедение крысам. Я не монстр.

— Я знаю.

Он сказал это так... просто. Без подвоха. Без сарказма. Просто — "я знаю".

И от этого щёки стали ещё теплее.

Что за ерунда? Я же решила. Ещё тогда, в мае, решила. Никаких чувств. Никаких воспоминаний. Всё умерло в тот момент, когда я увидела его с ней. Точка, конец истории.

Так почему от его "я знаю" у меня...

— А ты? — Саша прервал мои мысли. — Ты что-то хотела сказать?

— А? — я моргнула. — Нет. Ничего. Забудь.

Он посмотрел на меня. Внимательно так. Будто пытался прочитать что-то в моём лице.

Я отвернулась. Встала из-за стола.

— Пойду Машу проверю, — бросила я, не оборачиваясь.

И ушла в комнату. Сбежала, если честно. От его взгляда. От этой дурацкой теплоты в щеках. От мыслей, которые лезли в голову непрошеными.

Маша лежала на кровати. Дышала ровно. Лицо спокойное, без гримасы боли. Жар явно спал — лоб был чуть тёплым, но не горячим.

Антибиотик работал. Она выкарабкается.

И тогда придётся с ней разговаривать. Выяснять. Спрашивать про Диму, про тот майский день, про...

Маша шевельнулась.

Я замерла.

Её веки дрогнули. Ресницы — те самые, как у коровы — затрепетали. Губы приоткрылись.

И она открыла глаза.

Голубые глазищи уставились на меня. Мутные спросонья, непонимающие.

— А... — голос хриплый, слабый. — А вы кто? Где я?