Мы притащили её в мой бункер.

Вернее, Саша притащил. Нёс на руках — бережно, аккуратно, как что-то хрупкое и ценное. Её голова откинулась назад, светлые волосы свисали почти до земли, перепачканные кровью и грязью. Глаза закрыты. Лицо бледное, как бумага.

А я шла рядом и смотрела на это.

На него. На неё. На его руки, которые держали её так нежно.

В голове было пусто и звонко. Как в тот майский день, когда я стояла на пороге нашей квартиры и смотрела, как он обнимает её. Только теперь декорации другие — вместо уютной прихожей руины города, вместо пакета из магазина кочерга, вместо нормальной жизни этот чёртов апокалипсис.

А картинка та же. Саша и блондинка. Саша заботится о блондинке. Саша несёт блондинку на руках.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Мы спустились в бункер. Я открыла дверь, пропустила их вперёд. Саша огляделся, увидел ряд кроватей вдоль стены — пустых, с голыми матрасами, оставшихся от тех, кто здесь когда-то жил. Только моя была застелена — в углу, с подушкой и одеялом.

— Сюда? — он кивнул на мою кровать.

А куда ещё? Не на голый же матрас её класть.

— Да. Клади.

Саша осторожно положил Машу на мою кровать.

На мою кровать, между прочим! Единственную нормально застеленную кровать в этом бункере! Мою!

— Нужно осмотреть раны, — сказал Саша, не оборачиваясь. — У тебя есть аптечка? Антисептик? Бинты? Хоть что-нибудь?

Я стояла в дверях и смотрела на эту картину. Он склонился над ней. Убирает волосы с её лица. Проверяет пульс на шее. Его пальцы касаются её кожи — осторожно, почти нежно.

Пять месяцев назад он точно так же касался меня.

— Надя? — Саша наконец обернулся. — Аптечка?

— А? Да. Сейчас.

Я прошла к полке. Руки слегка дрожали. От злости. Только от злости, ничего больше.

Аптечка у меня была. Не то чтобы богатая — пластырь, бинт, какой-то антисептик в пузырьке с полустёртой этикеткой, упаковка парацетамола. Всё это я нашла ещё в первые недели, на одной из вылазок. Берегла на крайний случай.

И вот он — крайний случай. Только почему-то не мой.

Я поставила аптечку на стол. Саша тут же схватил её, начал рыться внутри.

— Антисептик есть, хорошо... Бинт... Так, а антибиотики?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Откуда? В аптеках всё вынесли ещё в первый месяц.

Саша нахмурился. Посмотрел на Машу. Она лежала неподвижно, только грудь слегка вздымалась — жива. Пока жива.

— У меня есть, — сказал он. — В моём убежище. Я на первой же вылазке именно в аптеку пошёл. Набрал всего — антибиотики, обезболивающие, жаропонижающие...

— Какой предусмотрительный, — процедила я.

Саша посмотрел на меня. Долго, молча. В его глазах что-то мелькнуло — боль? обида? усталость? — но он ничего не сказал.

Правильно. Нечего тут объяснять. Я не хотела слушать тогда, зачем сейчас бередить?

— Мне нужно сходить за лекарствами, — сказал он наконец. — Но оставлять её одну...

— Она не одна. Я тут.

— Надя...

— Иди. Я присмотрю за твоей... — я запнулась, —...за ней.

Саша открыл рот, будто хотел что-то сказать. Потом закрыл. Кивнул.

— Я быстро. Час, максимум полтора. Обработай раны, пока меня нет. И если она очнётся — дай воды. Немного, маленькими глотками.

— Я не идиотка.

— Я знаю.

Он встал. Постоял секунду, глядя на меня. Потом — на Машу. Потом снова на меня.

— Спасибо, — сказал тихо. — Что согласилась помочь.

— А у меня был выбор? Бросить её там, на съедение крысам?

— У тебя всегда есть выбор, Надя.

Он ушёл. Дверь бункера закрылась с глухим лязгом.

Я осталась одна. С ней.

Несколько секунд я просто стояла и смотрела на Машу. Блондинка на моей кровати. Та самая блондинка. Разлучница. Из-за которой всё рухнуло.

А ведь логично, что её притащили именно сюда. Мой бункер был ближе всего. И оставлять её на улице, истекающую кровью — это не вариант. Я же не монстр какой-то.

Но почему именно ко мне?!

Вселенная, ты издеваешься? Мало тебе было столкнуть меня с Сашей в супермаркете? Мало было уронить меня на него? Теперь ещё и это?

Я подошла к кровати. Маша лежала, как кукла — бледная, неподвижная, только ресницы слегка подрагивали. Те самые ресницы. Как у коровы. Длинные, загнутые, наверняка раньше идеально накрашенные.

Теперь они слиплись от крови и грязи. И выглядела она не как роковая красотка, а как... как жертва. Просто жертва этого проклятого мира.

Ладно. Раны сами себя не обработают.

Я достала антисептик и бинт. Руки всё ещё подрагивали, но уже меньше. Работа — это хорошо. Работа отвлекает от мыслей.

Одежда на Маше была изодрана в клочья. Куртка, кофта под ней — всё в дырах и кровавых пятнах. Крысы постарались на славу.

Я осторожно задрала край кофты, чтобы осмотреть раны на боку.

Укусы. Много укусов. Глубокие, рваные, с неровными краями. Кровь уже почти остановилась — запеклась тёмной коркой — но выглядело это всё равно жутко.

Ей повезло. По-настоящему повезло. Ничего не сломано, артерии не задеты. Ещё бы чуть-чуть — и крысы добрались бы до горла.

Я смочила бинт антисептиком и начала обрабатывать раны.

Маша застонала. Тихо, едва слышно. Дёрнулась, но не проснулась.

Ну и ладно. Так даже проще.

Я работала молча. Протирала, промывала, накладывала повязки. Антисептика было мало — приходилось экономить. На самые глубокие раны, на те, что могут загноиться.

А в голове всё крутились мысли. Как назойливые мухи — гонишь их, а они возвращаются.

Это она. Та самая. Которую он обнимал.

Я помню всё. Как открыла дверь своим ключом — он же сказал, что приготовил сюрприз. Как стояла на пороге. Как смотрела на них. Как в груди что-то оборвалось — резко, больно, навсегда.

Два года. Два года я засыпала на его плече. Два года просыпалась рядом с ним. Планировала будущее, мечтала о чём-то... И всё это — псу под хвост. Из-за неё.

А теперь она лежит на моей кровати. А я обрабатываю ей раны. А Саша побежал за лекарствами — для неё.

Смешно, да?

Я закончила с боком и перешла к рукам. На запястьях тоже были укусы — Маша, видимо, пыталась отбиваться. Тонкие руки, бледная кожа, сбитые костяшки пальцев.

Интересно, она хоть кому-нибудь попала?

Интересно, больно ей было?

Интересно, почему мне вообще интересно?

Я закончила с руками и отошла. Села на стул — единственный стул в бункере — и уставилась в стену.

Тишина. Только капает вода из трубы под потолком. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как обратный отсчёт.

Где там Мурзик? Он же спрятался, когда мы вернулись. Наверное, испугался — столько шума, незнакомый запах, кровь...

— Мурзик? — позвала я тихо. — Кис-кис-кис...

Из-под тумбочки показалась мордочка. Осторожная, настороженная. Гребень на голове прижат, глаза со стальным отливом смотрят недоверчиво.

— Иди сюда, малыш. Не бойся. Злая тётя тебя не обидит. Она вообще в отключке.

Мурзик выполз из укрытия. Медленно, по-пластунски почти, прижимаясь к полу. Подошёл ко мне, обнюхал ноги. Потом вспрыгнул на колени и свернулся клубком.

Тёплый. Мурчащий. Живой.

Я погладила его по спине, осторожно обходя костяной гребень.

— Ну и денёк, да, Мурзик? Сначала взрыв. Потом крысы. Потом она.

Мурзик муркнул. Сочувственно так. Понимающе.

— Знаешь, я думала — хуже уже не будет. Ядерная война случилась, мир рухнул, я три месяца живу в этой бетонной коробке и питаюсь консервами. Куда уж хуже, да?

Мурзик потёрся головой о мою руку.

— А оказывается — есть куда. Оказывается, вселенная может подкинуть тебе бывшего, которого ты ненавидишь. А потом — его любовницу, которую ты ненавидишь ещё больше. И ты должна её спасать. Потому что ты же не монстр. Ты хороший человек, Надя. Добрый. Сострадательный.

Я хмыкнула.

— Или идиотка. Одно из двух.

Мурзик мяукнул. Кажется, он был согласен со вторым вариантом.

Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

Устала. Господи, как же я устала. Не от беготни — от всего этого. От жизни в постоянном страхе. От одиночества. От того, что каждый день нужно выживать, а не жить.

И от мыслей. От этих бесконечных мыслей, которые крутятся в голове и не дают покоя.

С кровати донёсся слабый стон.

— Дима...

Я открыла глаза.

Маша шевелилась. Голова металась по подушке, губы двигались.

— Дима... Дима, нет...

Бред. У неё начался бред.

Я осторожно ссадила Мурзика с колен и подошла к кровати.

Маша выглядела ещё хуже, чем раньше. Лицо побелело еще больше, на лбу выступила испарина. Глаза закрыты, но веки дрожат. Руки комкают простыню.

— Дима... пожалуйста... не умирай...

Дима? Кто такой Дима?

— Я знала... я всё знала... — Маша всхлипнула во сне. — Три месяца... ты молчал три месяца... почему ты мне не сказал?..

Я нахмурилась. О чём она?

— Опухоль... нет... Дима, нет... — её голос сорвался на рыдание. — Я нашла выписку... ты прятал... а я нашла...

Опухоль? Выписка?

— Почему ты ушёл... Димочка, почему ты ушёл... я не успела попрощаться...

Маша затихла на секунду. А потом — тихо, надломленно:

— Тридцать первое июля... ты умер тридцать первого июля... за несколько часов до взрыва... Ты даже не узнал... не узнал, что мир закончился...

У меня перехватило дыхание.

Тридцать первое июля. Тот самый день. День, когда началась война. День, когда я потеряла Гришку.

А она — потеряла своего Диму.

— Может, тебе повезло... — прошептала Маша в бреду. — Может, так лучше... не видеть всего этого... не знать...

Я стояла над кроватью и не могла пошевелиться.

Тридцать первое июля. Я помню каждую секунду того дня. Сирена. Паника. Толпа, которая затащила меня в бомбоубежище. И Гришка — мой Гришка — который остался дома. Один. Голодный. Ждал меня у миски.

А где-то в городе умирал человек по имени Дима. От опухоли в голове. За несколько часов до того, как весь мир полетел к чертям.

И эта блондинка... эта Маша... она его любила. По-настоящему любила. Это слышно в её голосе — даже сейчас, в бреду, в горячке.

— Дима... Димочка... я люблю тебя... слышишь?..

Маша снова заметалась. Застонала. Потом вдруг затихла. И прошептала — так тихо, что я едва расслышала:

— Ничего, Дима... Мы скоро встретимся... Я тебя люблю...

У меня похолодело внутри.

Она собралась умирать. Эта дура собралась умирать.

— Эй! — я схватила её за плечо. — Эй, ты! Даже не думай!

Маша не реагировала. Дыхание стало ещё тяжелее, хриплее.

— Мурзик! — я обернулась к коту. — Мурзик, где этот чёртов Саша с антибиотиками?!

Кот посмотрел на меня своими стальными глазами. Мудро так посмотрел. Будто хотел сказать: "Ты же не дашь ей умереть, правда?"

Я посмотрела на Машу. На её бледное лицо, на запёкшуюся кровь, на слёзы, которые текли из-под закрытых век.

Кто ты такая, Маша? Кто такой Дима? И что на самом деле произошло в тот майский день?

С кровати снова донёсся шёпот:

— Дима... Дима, я иду к тебе...

— Нет уж, — процедила я сквозь зубы. — Никуда ты не идёшь. Не раньше, чем всё мне расскажешь.