Мы сидели за остатками стойки ресепшена, вжавшись в грязный бетонный пол. Я зажала Мурзика в объятиях так крепко, что он недовольно сопел мне в ключицу, но, к счастью, молчал. Рука Саши тяжелым, горячим щитом легла мне на плечо.

Шаги хрустели всё ближе.

— Да точно тебе говорю, Лысый, тут не только крысы были, — снова прогудел первый голос.

Лысый. У меня внутри всё похолодело, а желудок сжался в крошечный ледяной комок.

Я знала их. Точнее, знала о них. В первые два месяца, когда в нашем бункере еще было много людей, ребята рассказывали про банду Лысого. Отморозки, которые потеряли человеческий облик быстрее, чем рассеялась радиоактивная пыль.

Именно они убили Николая Федоровича.

Он был чудесным стариком. Ему перевалило за шестьдесят, у него была одышка и больные колени, но он уперто рвался на каждую вылазку, желая быть полезным. Говорил: «Я жизнь пожил, молодых подставлять не буду». В тот день он пошел с ребятами за водой. Они наткнулись на мародеров. Лысый даже не стал торговаться или угрожать — он просто пробил старику голову куском арматуры ради рюкзака, в котором лежала одна-единственная банка консервированных персиков.

И сейчас эти звери были в десяти метрах от нас. Если они заглянут за стойку — нам конец. У Саши только фонарик и кулаки, у меня сломанная кочерга. Нас просто убьют ради рюкзаков с зефиром.

Я зажмурилась, готовясь к худшему.

— Слышь, а там что в коридоре блестит? — вдруг напряженно произнес Лысый. Шаги замерли.

Раздался странный скрежет.

— Твою мать! — истошно, срывающимся фальцетом заорал первый мародер. — Опять этот уродец рогатый!!! Валим отсюда!

— Стреляй в него!

— Да хрен ты в него попадешь, он резкий, как понос! Бежим, у меня шрам на ноге до сих пор ноет после прошлой встречи!

Грохот падающего мусора, топот тяжелых ботинок, удаляющийся мат — и всё стихло. Бандиты дали деру так быстро, будто за ними гнался сам Сатана.

Мы с Сашей даже не шелохнулись, боясь поверить в свое счастье.

В повисшей тишине послышалось мягкое, почти бесшумное цоканье коготков по кафелю. Из коридора в холл медленно и грациозно вышел тот самый мутант. Трехцветный кот с жуткой костяной маской на морде.

Он остановился ровно напротив нашей засады. Повернул голову и посмотрел прямо на нас своими неестественно голубыми, светящимися в полумраке глазами.

Мы замерли. Мурзик в моих руках напрягся.

Чужой кот не стал выпускать лезвия или топорщить гребень. Он просто сел, обернул хвост вокруг лап и издал короткий, низкий звук:

— Мрр-ау.

Это не было угрозой. В этом гортанном звуке слышалась какая-то странная, почти человеческая интонация.

Мурзик высунул голову из-под моей куртки. Повел ушами, глядя на своего лесного собрата, и коротко, уверенно ответил:

— Мррм.

Я готова поклясться всем своим запасом консервов, что это был диалог. Чужак словно сказал: «Мои извинения, что напал на твоих двуногих рабов. Мы в расчете?». А Мурзик по-королевски ответил: «Извинения принимаются. Свободен».

Мутант с костяной маской медленно моргнул, развернулся и так же бесшумно растворился в тенях коридора.

Саша шумно выдохнул, утыкаясь лбом в свои колени.

— Я больше никогда в жизни не скажу про котов ничего плохого, — пробормотал он. — Пошли домой, пока тут еще кто-нибудь не появился.

Обратный путь прошел на таких скоростях, что мы побили все олимпийские рекорды.

Когда мы ввалились в бункер и провернули все замки на стальной двери, я наконец смогла нормально вздохнуть. Но расслабляться было рано.

Посреди комнаты, замотанная в мое одеяло, стояла бледная, пошатывающаяся Маша.

— Вы вернулись! — она подалась вперед, но чуть не упала. Саша едва успел подхватить ее за локоть. — Я проснулась, а вас нет... Я думала, всё.

— Ты чего с кровати вскочила, героиня?! — рявкнула я, сбрасывая рюкзак на пол. Испуг за нее вылился в раздражение. — Тебе швы наложили пару часов назад! Хочешь, чтобы они разошлись, и мы тебя заново спиртом поливали? А ну марш лежать!

Маша послушно позволила Саше довести ее до кровати, виновато улыбаясь.

А потом у нас был пир. Настоящий пир во время чумы.

Я вскипятила воду на портативной плитке. Мы сидели втроем — Маша полулежа, мы с Сашей на новых, потрясающе удобных складных стульях — и пили горячий, обжигающий кофе. Запах арабики заполнил весь бункер, вытеснив запах сырости и медикаментов. Мы ели жесткий зефир, который казался вкуснее лучших ресторанных десертов, и наперебой рассказывали Маше про офисную кухню, сломанную шпильку и кошачью мафию.

Мурзик в это время сидел в углу и единолично уплетал целую банку говяжьей тушенки. Мой маленький пушистый Рэмбо заслужил каждую крошку.

Спустя час Маша, измотанная эмоциями и антибиотиками, снова провалилась в сон. Бункер погрузился в тишину.

Я собрала пустые металлические кружки и подошла к маленькому столику в углу, который служил нам мойкой. Воды было мало, приходилось экономить, так что я просто протирала чашки влажной тряпкой.

Позади послышались шаги.

— Давай помогу, — Саша подошел совсем близко.

Кухонный уголок был крошечным. Чтобы поставить банку с кофе на полку над моей головой, ему пришлось тянуться через меня.

Он поднял руку. Его грудь оказалась в миллиметре от моего плеча. Я замерла, сжимая в руках кружку. Пространство вдруг сжалось.

От Саши пахло бетонной пылью, оружейной смазкой и... им самим. Тем самым запахом, который я пыталась выжечь из памяти все эти пять месяцев. Запах мужчины, с которым я когда-то была счастлива.

Он поставил банку, но не отодвинулся. Опустил взгляд.

Я медленно повернула голову, снизу вверх глядя на него. Между нашими лицами оставалось жалких пару сантиметров. В тусклом свете лампы я видела, как его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Он тяжело сглотнул, его взгляд скользнул по моим губам и вернулся к глазам.

В бункере стало невыносимо жарко. Дыхание перехватило. Я не могла пошевелиться, не могла сделать шаг назад, да и, если честно... не хотела.

Он чуть наклонился вперед.