— Отойди, — скомандовал Саша, решительно закатывая рукава толстовки.

Он развернулся и направился к тем самым офисным стульям, которые мы нашли пять минут назад. Схватил один из них — тяжелый, с массивной металлической крестовиной в основании.

— Эй! — я возмущенно перехватила кочергу. — Ты что удумал?! Это моя будущая мебель! У меня в бункере один стул на троих, а ты собрался им деревяшки крушить?!

— Надя, мы замок не откроем, шпилька внутри намертво сидит, — Саша даже не остановился, примеряясь к двери. — Принесем мы в жертву твой стул во имя великой цели. Вдруг там склад тушенки? Отойди, говорю, а то щепкой прилетит.

Я скрипнула зубами, мысленно прощаясь с комфортом, но отступила на пару шагов. Саша размахнулся и с разбегу всадил металлическое основание стула точно в район замка. Раздался грохот. Дверь хрустнула, но выдержала.

— Крепкая, зараза, — выдохнул он. — Ну ничего...

Второй удар. Третий. На четвертом массивное дерево с треском поддалось, замок вырвало с корнем, и створка распахнулась внутрь. Стул, к слову, жалобно звякнул, потерял колесико и окончательно перекосился. Минус один.

Мы замерли на пороге, вглядываясь в полумрак. Свет сюда почти не проникал, только тусклые лучи из коридора. Саша достал из кармана маленький тактический фонарик — еще одна полезная вещь из его бездонного рюкзака — и щелкнул кнопкой.

Луч света выхватил из темноты шкафчики. Столешницу. Раковину. Большой, пусть и давно не работающий, холодильник.

— Бинго, — прошептал Саша. — Оазис корпоративной жизни. Офисная кухня.

Мы шагнули внутрь. Помещение было нетронутым. Видимо, когда началась паника, офисному планктону было не до перекусов, а потом эту дверь скрыл завал из гипсокартона, спасший ее от мародеров.

Мы бросились к шкафчикам, как дети к новогодней елке.

— Печенье! — Саша выудил несколько цветастых пачек. — Овсяное, целое! А тут... о, зефир!

Я перехватила у него упаковку зефира. Срок годности давно вышел, наощупь он был твердым, как кирпич, но кого это волнует в конце света? С чаем пойдет на ура.

Кстати, о чае.

Я распахнула угловой шкафчик. На полках ровными рядами стояли упаковки пакетированного чая, какие-то сухарики, леденцы... И стеклянная банка с плотной крышкой. Я потянулась к ней дрожащими руками. Отщелкнула замок.

Запах ударил в нос мгновенно. Густой, горьковатый, шоколадно-ореховый аромат настоящей арабики. Растворимый кофе, хороший, дорогой. Пять месяцев. Пять месяцев я пила только кипяченую воду, отдающую хлоркой.

— Ммм-м-м... — глубокий, протяжный стон наслаждения вырвался из моего горла абсолютно неконтролируемо. Я зажмурилась, втягивая запах, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

Сзади послышался какой-то странный шорох. Я открыла глаза. Саша стоял в метре от меня, застыв с пачкой крекеров в руках, и смотрел на меня совершенно непередаваемым взглядом. В нем смешались удивление, смешинки и что-то еще... от чего в животе предательски потеплело.

— Знаешь, Надя, — его голос дрогнул, став чуть ниже обычного. — Если ты будешь так стонать из-за банки кофе, я начну ревновать к неодушевленным предметам.

Мои щеки мгновенно вспыхнули.

— Мечтать не вредно, — я захлопнула банку и демонстративно прижала ее к груди, вздернув нос. — Просто я нормальный кофе люблю больше, чем людей.

Саша тихо рассмеялся, отводя взгляд, и напряжение, повисшее в воздухе, немного спало.

Мы начали набивать рюкзаки. Впихивали всё: конфеты, крекеры, чай, сахар. Но еды оказалось слишком много. А в кладовке за холодильником нас ждал еще один сюрприз — четыре новеньких складных стула. Компактные, легкие. Мечта!

— Так, мы это за раз не унесем, — Саша оглядел гору оставшихся коробок и стулья. — Если навьючимся, как верблюды, при любой опасности станем легкой мишенью.

— И что делать? Оставить здесь? А если кто-то найдет?

— Спрячем у меня, — решил он. — В моей конуре. Дверь там неприметная, завалим ее мусором. А потом будем приходить и забирать частями.

План был логичным. Следующие минут сорок мы, обливаясь потом, таскали коробки с остатками корпоративной роскоши в подвал Саши. Замаскировали дверь кусками гипсокартона. Закинули за спину свои забитые под завязку рюкзаки, взяли по два складных стула и, наконец, выдвинулись к лестнице, ведущей на поверхность.

Я чувствовала приятную усталость. У нас была еда, у нас была мебель, у меня был кофе! Жизнь налаживалась.

Мы уже поднялись на первый этаж, к выбитым стеклам главного входа, когда Мурзик, трусивший впереди, вдруг замер.

Он не оборачивался. Просто врос в бетонный пол. Его уши нервно дернулись назад, а шерсть на загривке начала медленно, неотвратимо подниматься дыбом. Спустя секунду из его горла вырвалось тихое, глухое рычание.

У меня внутри всё оборвалось. Я мгновенно опустила стулья на пол — благо, они почти не звякнули — и метнулась к коту. Подхватила его на руки, крепко прижимая к груди, блокируя его костяной гребень своей курткой.

— Тихо, Мурзик, тихо, мальчик, — зашептала я ему прямо в ухо.

Саша оказался рядом бесшумно, как тень. Схватил меня за плечо и резко потянул за остатки массивной стойки ресепшена. Мы вжались в пол, стараясь даже не дышать.

С улицы, сквозь разбитые окна, донесся звук.

Хруст битого стекла под тяжелыми ботинками. И голоса.

—...говорю тебе, Лысый, тут кто-то шарился, — пробасил грубый, хриплый мужской голос. — Пыль свежая сбита.

— Да тут крысы только шарятся, — ответил второй, повыше. — Но давай проверим. Если кто живой есть, заодно и хабаром разживемся. И бабой, если повезет.

Шаги приближались ко входу в здание. Мародеры.