К полудню они отчалили. Изабелла стояла у борта, придерживая шляпку рукой, и с интересом смотрела как отшвартовывают канаты. Те с плеском упали в воду. Матросы закричали что-то наверху, паруса медленно натянулись под ветром, и корабль двинулся вниз по Темзе. Пристань медленно отдалялась. Дома, шпили церквей тускнели, пока не превратились в размытые силуэты.

Оливер все это время разговаривал с капитаном. Ветер трепал полы его тёмного плаща. По палубе гуляли пассажиры. Оливер столкнулся с дамой, поговорил и затем подвел к ней. Дама оказалась упомянутой капитаном леди Хардинг. Знакомство с ней вышло сухим и коротким.

Леди Хардинг окинула Изабеллу взглядом, слишком пристальным, чем позволяли приличия.

— Ваш опекун, значит? — переспросила она. Её поджатые губы сказали всё.

Затем капитан пригласил ее и Оливера на чай. Старому волку вздумалось развлечь их сказками о том, как он плавал по Гангу в Индию.

Капитан откинулся на спинку скамьи, довольно положив руку себе на живот.

— Я плаваю уже восемнадцать лет, — рассказывал он. — Много разного видел, но воды Индийского океана хранят тайн больше всех. Думаю, это связано с Ганг. Страшная река. Река мертвецов. Один мой приятель говаривал, что Индия — это Ад, индусы — черти, а Ганг на самом деле Стикс. — Он хрипло рассмеялся. Сунув трубку в зубы, он немного подумал. — Как бы то ни было, хоть это и кажется шуткой, но я верю, что Ганг течёт наполовину в земном мире, наполовину в потустороннем. И сквозь её воду приходят чуждые нашему миру существа. Человек просто не в силах придумать столь чудовищный пантеон богов и духов, который придумали индусы.

Изабелла чрезвычайно впечатлилась его замечанием. Река, что течёт по ту сторону земной жизни. Иначе зачем бы индусы спускали прах мёртвых в её воды?

Мама говорила, что мир не заканчивается сушей и водой. И что вода это мост между видимым и незримым. Океан, река, дождь, слеза — любая вода становится мостом, если знаешь, кому заплатить.

«Элегуа открывает дороги,» — шептала мать, гладя ее по волосам.

Амулет матери всегда был с ней под платьем, у самого сердца. Сразу после прибытия в Лондон, в пансионе, по ночам она сжимала его в кулаке и шептала имена духов, надеясь, что те придут сквозь моросящий лондонский дождь и приведут Оливера.

Теперь она думала: а что, если не ждать, пока Оливер сам решится? Что, если помочь ему? Как мать говорила: «открыть дорогу».

Если Ганг — река между мирами, то океан, по которому они плывут — чем не река? И если есть существа, которые приходят сквозь воду, почему не попросить их о маленькой услуге?

Изабелла прикусила губу.

Мать предупреждала: не проси у духов любви, проси смелости. Любовь — не игрушка. Попросишь — получишь, да не ту, не так и не с тем. Ориша любят шутить.

Изабелла посмотрела на Оливера и решила, что попросит о том, чтобы он перестал молчать и отводить взгляд. Ей нужны были белое платье, свеча, морская вода в чашке. Ночью она проведет танец для духов.

— Мисс Сантуш, вы бледны, — заметила леди Хардинг. — Вам нехорошо?

— Отвыкла от качки, — ответила Изабелла, опуская глаза. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток. В каюте тесно, но лучше метаться по коморке, чем застрять между безнадегой и Оливером, который сидел в нескольких дюймах от нее и в то же время как на другом конце света. — Выйду подышать воздухом.

Палуба под ногами ходила ходуном. Корабль, казалось, превратился в щепку. Нос судна тяжело взмывал вверх, на мгновение замирая в пустоте, а затем с громким скрипом проваливался в водяную яму. Ритм стал пыткой. Шесть лет в лондонском пансионе стерли из её памяти воспоминание о большой воде.

— Иза? — Оливер появился у лестницы. — Спускайся, ты вымокнешь. Иди к себе.

Ступеньки ускользали из-под ног. Он придерживал ее за талию, чтобы не ударилась плечом о стену, и открыл перед ней дверь.

— Укачивает?

— Я в порядке. Лучше идите к капитану. Не хочу, чтобы вас сочли невежливым из-за меня.

Ей действительно не хотелось, чтобы он видел ее в таком состоянии.

Оливер вздохнул.

— Я буду в своей каюте.

Изабелла достала зеркальце. Лицо стало сероватым. Она уставилась на то, как её новый плащ соскальзывает с крючка. Легкая дурнота щекотала внутри. Голова кружилась, как после слишком быстрого вальса.

Корабль снова качнуло. На этот раз сильнее. Она судорожно сглотнула, прижимая кружевной платок к губам, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но в каюте пахло только дегтем.

Она опустилась на койку, чувствуя, как потолок над ней то поднимается, то опускается, а внутри всё переворачивается.

Дверь отворилась, вошел Оливер. Он уже сменил парадный камзол на более практичный морской мундир, и на фоне этой качки он казался единственно неподвижным.

— И дальше будешь утверждать, что всё хорошо?

Он сел на край койки, подложил подушку ей под голову.

— Я скоро обвыкнусь, — пробормотала она.

— Да, да, — вздохнул он.

Он дал ей воды, придерживая голову. По горлу пробежал ледяной глоток.

— Вам стоило подыскать мне мужа в Лондоне. Было бы меньше возни.

Корабль тяжело накренился. Изабелла поморщилась и снова прижала платок ко рту. Он сделал стремительное движение к ней, его рука уже почти коснулась её локтя, но в последний дюйм Оливер резко, почти судорожно отдернул руку. После поцелуя в лавке он словно запрещал любое прикосновение к ней. Но теперь, когда она понимала в чем настоящая причина, уже не испытывала растерянного отчаяния.

Если бы ей не было дурно, она бы придумала еще что-нибудь, чтобы вынудить его проявить истинное отношение, как сделала это у модистки.

— Снимите платье, — сказал он. — Будет легче дышать. — И вышел.

* * *

Изабелла нашла саквояж с книгами, куда припрятала сушеные травы. В пансионе она сразу вызвалась работать в саду и вырастила кое-какие лекарственные растения, которые показала мать.

Растерев перечную мяту, сделала маленькое саше. Вдыхая его аромат, почувствовала, что стало легче, но не настолько, чтобы раздеться самой. Тогда на легла на бок, прижимая мешочек к носу и задремала. Проснулась, когда за иллюминатором уже стемнело. Глухая ночь превратила каюту в тесную ловушку. Единственный фонарь, закрепленный в карданном подвесе, раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая на переборки длинные пляшущие тени.

Скрипели рангоуты, вода билась о борта. Она прерывисто дышала, а голова кружилась так, будто её привязали к колесу мельницы. К горлу то и дело подступал горький ком. Она чувствовала себя бесконечно одинокой, брошенной в этой деревянной коробке.

Сев, Изабелла попробовала снять платье, но слабые пальцы даже ленты не цепляли. Она посмотрела на серебряный колокольчик, едва заметно мерцающий в полумраке: позвать Оливера или нет?

Не хотелось, чтобы он видел ее разбитой и слабой. Тем более холодное «этого не было», которым он отгородился от неё в Лондоне, никуда не делось. Но когда очередной крен едва не сбросил её на пол, а внутренности скрутило новой судорогой, она сдалась.

Она потянулась к шнурку и коротко дернула. Через минуту в дверь постучали.

— Изабелла? — глухо позвал Оливер.

— Да... Войдите...

Он вошел, пригнув голову под низкой притолокой. На нем был тяжелый шерстяной халат поверх ночной рубашки.

— Простите... — начала она, да голос сорвался. Изабелла кашлянула. — Я не хотела вас беспокоить... но мне так дурно...

Оливер поставил лампу на стол.

— Ты так и не сняла платье.

— Я заснула. Но сон не принес облегчения. Стало только хуже.

Она попробовала сесть. Мир накренился, и потолок вдруг оказался справа, а пол — слева. Руки, мокрые и слабые, соскользнули с матраса. Она бы упала, если бы он не поддержал её. Его ладони легли ей на плечи. Теплые и тяжелые. Он придержал её, пока она пыталась удержать равновесие. На секунду они оба замерли. Изабелла чувствовала сквозь тонкую ткань рубашки жар его ладоней. Его лицо оказалось совсем близко. Она увидела тень щетины на подбородке, усталые глаза, резкую складку между бровей.

Оливер отпустил ее. Он проверил воду, налил полный стакан. Потом нахмурился и снова поставил его обратно.

— Ты почти ничего не пьёшь.

— Меня сразу мутит.

— Всё равно пей.

Жесткий лиф дорожного платья, несколько слоёв ткани сейчас из опоры приличий превратилось в пыточное орудие. Шерсть была тонкой, но ее то и дело бросало в жар.

— Лучше помогите раздеться. Я задыхаюсь.

Шпилька ужасно уколола. Изабелла вытащила две снизу под затылком, распуская волосы. Оливер так ничего и не предпринял.

Изабелла устало выдохнула.

— Если бы могла, не просила бы.

Оливер отвёл взгляд. Повисло молчание, нарушаемое скрипом дерева и шумом волн за бортом.

— На корабле нет служанок, — сказал он наконец.

— Я упаду в обморок.

Она видела, что ему это все не по вкусу, и внезапно ей стало легче. То ли злость, то ли вызов, брошенный ему, взбодрил ее. Она протянула руки.

— Помогите сесть.

Он повиновался, она спустила ноги на пол и повернулась к нему спиной. Она собрала волосы на одну сторону, открывая спину. Тяжёлые кудри упали на правое плечо, обнажая затылок, линию шеи, лопатки. Он долго не делал ничего. Изабелла услышала, как он медленно вдохнул. Шнуровка находилась слишком низко. Его пальцы были неловкими. Ткань зашуршала. Один узел. Потом второй. Прохладный ночной воздух коснулся её позвоночника. Дышать стало легче.

Она не видела его лица. Но слышала, как изменилось его дыхание — стало прерывистым, тяжёлым. Изабелла прикрыла глаза. Она знала, что он смотрит на её спину. Вот бы он обнял ее…

Оливер резко отдёрнул руки.

— Достаточно?

Она осторожно вдохнула полной грудью.

— Да. А теперь туфли.

Изабелла прочла испуг в его глазах. Может быть, это был испуг. Важнее было то, чего он боялся.

Его вид перед ней на коленях отозвался в ней торжествующим легким злорадством. Не хочет смотреть, прикасаться? Отправляет к чужому мужчине?

Ну так вот пусть получает.

— Если я нагнусь, то не отвечаю за желудок. Снимите чулки.

Прикосновение его пальцев к коленям окончательно отогнало дурноту. Ткань соскользнула с одной ноги, с другой…

Быть цветком не так уж страшно, подумалось ей. Когда садовник так бережно относится к тебе.

Оливер поднялся и тут же отошёл к стол, отвернулся, наливая себе воды. Даже сейчас он держался так, словно между ними стояла целая армия. Изабелла хотела бы испепелить его взглядом с его дурацким неожиданным правилом — быть опекуном до самого конца. Откуда он это взял?

Он подошёл к двери. Остановился.

— Постарайся уснуть, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал сухо, деловито как у управляющего, отдающего распоряжения.

— Оливер...

Он замер.

— Спасибо, что пришли. — Она жеманно сложила руки на юбке и отвернулась.

Дверь за ним закрылась. Изабелла слышала, как он постоял в коридоре — один вдох, второй, третий. Потом шаги удалились.

Она прижала ладонь к горячей щеке. Всё тело горело. Изабелла легла на бок, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Она добилась своего — он прикасался к ней, он стоял перед ней на коленях, его пальцы скользили по её ногам. И это было восхитительно и мучительно одновременно, потому что он ушёл. Снова ушёл.

Но утром он никуда не денется. Корабль маленький, а океан большой.

Она заснула с амулетом в кулаке, шепча имя Элегуа — того, кто открывает дороги.