В порту дул влажный ветер с Темзы. Над водой кружили чайки. Изабелла вышла из кареты и замерла, когда узнала корабль — у пирса покачивался «Вест-Индеец». Именно на нем шесть лет назад она будучи ребенком покинула Ямайку. Теперь она возвращается домой взрослой.

— Осторожнее, — предупредил Оливер, когда она поставила ногу на мокрую доску сходней. — Здесь скользко.

Он придержал её под локоть, а затем резко убрал руку, будто испугался прикосновения к ней.

Они поднялись на борт, к ним сразу подошел капитан. Джим Харгривз, коренастый мужчина с лицом, обветренным до состояния дублёной кожи, держал в руках корабельный журнал.

— Рад видеть вас снова, мистер Вентворт. Каюты готовы. Ваша справа от капитанской. Мисс Сантуш рядом.

Оливер коротко кивнул.

— Хорошо.

Капитан кашлянул.

— С нами плывет Леди Хардинг. Она уже выразила беспокойство относительно… соседства.

— Мисс Сантуш путешествует под моей защитой.

— Разумеется, сэр. Я только…

— Тогда не вижу проблемы.

Капитан кивнул и молча откланялся.

Изабелла опустила взгляд на мокрые доски причала. Даже здесь, среди чужих людей, между ними продолжали искать что-то грязное. Знать про себя правду одно, но когда тебе каждый раз тычут ее в лицо — уже совсем другое.

Они остались, дожидаясь погрузки вещей. Носильщики вытаскивали из кареты сундуки. Четыре огромных кожаных кофра с её приданым, два поменьше с платьями на дорогу, и один, старый, поцарапанный, с детскими книгами.

Оливер следил за ходом дела.

— Этот в каюту мисс Сантуш. Нет, не туда. Ближе к корме. Там меньше качает.

— Да, сэр.

— Зелёный баул поставьте отдельно. Там стекло.

Матросы перекрикивались у причала, грузчики катили бочки по скрипучим доскам. От гула у Изабеллы заболела голова. Оливер будто почувствовал её настроение.

— Идём. Ты явно устала.

Каюта показалась тесной. Она шесть лет назад плавала, уже и забыла, как это. Деревянные панели из красного дерева, полированные до блеска. Тусклое стекло на иллюминаторе. Узкая койка с матрасом, набитым кокосовой стружкой. Изабелла стояла в дверях, не решаясь войти. Оливер вошёл первым.

Он осмотрелся в каюте, проверил щеколду на двери, нахмурился.

— Щеколда слабая. Я скажу капитану, пусть пришлет кого-нибудь поправить.

Затем подошёл к койке, провёл ладонью по простыням. Она смотрела на его спину, на то, как напряжены его плечи.

— Сыро, — сказал он. — Велю сменить. — Он помолчал, и добавил, словно оправдываясь: — В море влажность. Стены потеют. Утром будешь просыпаться с мокрой подушкой, если не просушивать.

— Я помню, мистер Вентворт, сэр.

Изабелла молча наблюдала, как он поправляет подушку. Его пальцы задержались на ткани чуть дольше нужного. Потом он резко выпрямился, подошёл к окну и дёрнул за металлическую защёлку.

— Слишком туго открывается. — Он распахнул иллюминатор. Внутрь ворвался холодный морской воздух. — Днём держи приоткрытым, а то от духоты голова закружится. На ночь закрывай. Ветер сильный.

Она закатила глаза. Очевидно, что он нервничает после вчерашнего. Но что бы она ему сказала?

Изабелла вошла в каюту, медленно сняла перчатки и положила их на сундук.

— Вы не обязаны так заботиться. Я уже не ребёнок.

Оливер замер у стены. Несколько секунд он молчал.

— Пока ты под моей ответственностью, я сам решаю, что обязан делать.

Он снова оглядел каюту, будто искал новую причину остаться чем-то недовольным. На столе стоял пустой кувшин. Оливер взял его, вышел за дверь, а она наконец смогла вздохнуть. И в звуке этом было столько тоски, что она поразилась сама себе.

Послышались шаги — Оливер вернулся с водой.

— Пей больше. — Он с глухим стуком поставил кувшин обратно. — В море быстро начинается дурнота. — Он поставил рядом стакан.

— Да, сэр. Я помню. Вы тоже о себе позаботьтесь.

Оливер остановился у койки и тронул маленький серебряный колокольчик, подвешенный на шнурке. Тот отозвался тонким, тревожным звоном.

— Если будет плохо… если укачает или что-то напугает, просто позвони. Я приду.

— Хорошо, сэр. — Ей пришлось приложить усилие, чтобы скрыть раздражение.

Изабелла посмотрела на него внимательнее. Он стоял вполоборота, высокий, напряжённый, с усталым лицом человека, который слишком долго не спал. Его камзол ещё хранил сырой холод улицы. Тёмные волосы после ветра легли неровно.

Он снова избегал смотреть ей в глаза.

И всё же находился здесь уже слишком долго для человека, который хотел держать дистанцию.

— Вы всегда так делали, — сказала она.

— Что именно?

— Заботились обо мне так, будто это важнее всего на свете. Но не забывайте про себя, хорошо?

Она опустила глаза. Она хотела сказать ему: «Ты заботишься не как опекун». Хотела спросить: «Ты сам это понимаешь?» Но вместо этого сказала:

— Вы никогда не оставляли меня. Даже когда были далеко. Хотя ваши письма последний год меня расстраивали.

— Отчего?

— Такой долгий путь. Письма везли по два месяца. Уж за это время много чего могло случиться. Вы могли бы написать побольше. Не чаще, но больше. А то присылали две строчки. — Она посмотрела на него и улыбнулась. — Как будто чернила украли.

Оливер резко выпрямился, поправил манжету, хотя та не нуждалась в поправке. Она успела заметить улыбку на его губах.

— Отдыхай. — Он направился к двери. — Через час обед. Я зайду за тобой.

Дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Изабелла осталась одна. Она легла на койку, прижала ладонь к деревянной стене — там, в соседней каюте, он будет спать. Хоть какое-то утешение. После поцелуя он снова стал… невыносим. Как деревянный. И всё же…

Не время киснуть. Она села. До прибытия на Ямайку она должна, просто обязана, увеличить брешь, которую пробила в салоне у модистки.