Всю ночь Оливер вспоминал, как грудь Изабеллы вздымалась и опадала от каждого вдоха. Ладони помнили тяжесть ее кудрявых волос и ощущение шелка, когда он коснулся нежной кожи на затылке. Он закрывал глаза и видел, как ткань распускается, по мере того, как он развязывал узел за узлом. Изабелла издала прерывистый выдох, как от облегчения, что у него на мгновение потемнело в глазах. Под его руками её тело расслабилось, став мягким и податливым. Пахло почему-то мятой. Теперь аромат станет напоминать ему об этой сцене в ее каюте.

Даже сейчас, лежа на своей койке, он все еще чувствовал аромат.

Ее ножки, голые холодные коленки. Интимность, которую невозможно было стереть или забыть. Не просто помощь опекуна подопечной — это было признание их общей, невыносимой близости.

Он не смог понять — она проявила хитрость? Тогда это означало, что она догадалась и все понимает. Если так, то он мог справедливо считать выходку с раздеванием издевкой над ним.

Он проигрывал. Ему не осталось ничего другого, как поставить перед собой цель ужесточить контроль над собой. Не поддаваться на манипуляции и быть непреклонным.

И всё же спал беспокойно, ожидая, что она снова позовет.

Рассвет был ещё далёк, когда Оливер поднялся. Он оделся и пошел к капитану попросить выделить им стюарда, чтобы тот подавал Изабелле еду. Сам он теперь к ней не приблизится. Да. Два месяца плыть. Встреч на корабле не избежать, но он сумеет.

«Вест-Индиец» шел на юго-запад, оставляя позади холодные течения Ла-Манша. Океан сменил гнев на милость, встретив судно ровной долгой волной и попутным ветром, но на борту мир так и не наступил. Пространство трехмачтового корабля, казавшееся огромным в порту, в открытом море сжалось до размеров тюрьмы, где двое заключенных были вынуждены ежеминутно дышать одним воздухом.

Дабы не пересекаться с Изой, Оливер не позволял себе ни минуты праздности. Каждое утро начиналось в каюте капитана. Оливер, разложив на столе карты, часами обсуждал маршрут. Он ожидал, что у берегов Ямайки они повстречают пиратов.

— Мы пойдем южнее Азорских островов, сэр, — Харгривз провел желтым от табака пальцем по пергаменту. — Бьюсь об заклад, у Наветренного пролива будет жарко.

Оливер курил трубку, глядя на карту сухими, воспаленными от недосыпа глазами.

— Справедливо. И вы выиграете. Пираты обнаглели из-за слабости прежней администрации. Мое отсутствие дает им свободу распоясаться. Нужно усилить бдительность уже сейчас.

Выгнать мысли об Изабелле помогали ежедневные обязанности, которые он с легкостью выдумал для себя: ему не привыкать за всем следить и всех отчитывать.

Как опытный военный моряк, Оливер раз в два дня осматривал корабль. Он проверял состояние пушечных портов, сухость пороховых погребов и чистоту кремневых замков на мушкетах экипажа. Матросы ворчали, но чистили стволы до блеска.

После полудня Оливер переносил свои обязанности на квартердек. Офицеры корабля быстро поняли, что пассажир первого класса не собирается отсиживаться в каюте. Вентворт вызывал на учебные поединки на шпагах первого помощника или молодых мичманов. Оливер фехтовал жестко, без светского изящества, подавляя противников силой и точным, безжалостным расчетом. Он показывал команде, кто здесь настоящий хозяин, даже если формально кораблем командовал Харгривз.

Вечерами он запирался у себя, обложившись кожаными папками. Отчеты из Кингстона, налоговые ведомости, списки плантаций и судебные приговоры — он читал до тех пор, пока буквы не начинали расплываться, и тяжелый сон не сваливал его голову на подушку.

* * *

Для Изабеллы единственным спасением от одиночества и скуки стали книги. Она сидела на юте, укрывшись пледом от соленого ветра, и переворачивала страницы. Рядом неизменно устраивалась леди Хардинг — пожилая вдова плантатора, возвращавшаяся в колонии и без конца рассказывала истории из жизни там. Особенно я отчего-то забавляли рассказы о том, сколько сбежавших рабов переловил и вернул сил ее муж.

— Но ваша судьба будет другой. Воистину мистер Вентворт послан вам богом. Где бы вы били без него.

Изабелла натянуто улыбалась, подняв голову от книги.

— Печально, что вас нельзя оставить в Лондоне. Но белее вы не станете. Придется возвращаться. Да. Увы. Ямайка — это выгребная яма, — вещала леди Хардинг, не прерывая вязания. — Солнце выжжет вашу прекрасную кожу за неделю. А мужчины там… дикари. Пакстон, конечно, исключение, у него приличное состояние, но остальные… Вы должны беречь себя. Благодарите вашего благодетеля. Молитесь за него.

Изабелла так и не поняла: эта женщина с морщинистым лицом, как чернослив, радеет за нее или все же презирает. Но ясно было одно: без губернаторской опеки она — никто. И надо на коленях воссылать за опеку Оливера Аллилуйю.

К полудню Хардинг обычно вконец раскисала и уходила к капитану прятаться от солнца. Тогда она бралась за вышивание. Пяльцы лежали на её коленях, игла мерно протыкала белое полотно, но взгляд то и дело поднимался выше.

С этой точки палубы ей было отлично видно Оливера. Она смотрела, как он фехтует. Наблюдала, как под тонкой белой рубашкой перекатываются мышцы спины. Ветер трепал его черные волосы, а ей хотелось подойти и провести по ним ладонью. Он рубил воздух шпагой, словно пытался отсечь от себя невидимые путы. Он ни разу не посмотрел в её сторону.

Конфликт зрел подспудно, прикрытый видимостью идеального порядка. Первые две недели пути Оливер заходил к ней по утрам лично — проверить самочувствие после качки, приносил свежую воду. Сухо интересовался не нужно ли ей чего. А потом перестал. Подосланный им стюард, который приходил с подносами и едой, напоминал ей, что прямая атака на Оливера лишь загонит его глубже в раковину. Она выиграла тактически, попросив его помочь раздеться, но стратегия оказалась провальной.

Недели тянулись одна за другой. В один из дней, когда она дремала в каюте — не могла уже ни шить ни читать, — в дверь постучали. Изабелла, поправив волосы, поспешно открыла, ожидая увидеть высокую фигуру в темном камзоле, но напрасно. На пороге стоял Томас, прислуживавший ей стюардом. В руках он держал серебряный поднос с кофейником, сухарями и куском холодного мяса.

— Ваш обед, мадемуазель, — прохрипел он, проходя внутрь и ставя поднос на намертво прикрученный к полу столик. — Мистер Вентворт велел передать, что три четверти пути позади.

Матрос отвесил неуклюжий поклон и вышел.

Изабелла осталась стоять посреди каюты. Кофе остывал, пуская тонкую струйку пара, а в её груди разрастался холодный, острый испуг. Скоро уже домой приплывают. Столько времени Оливер успешно избегал ее, что помешает ему делать это дальше?

Нет. Так дальше нельзя. Он умудрился спрятаться от нее на корабле, значит, на Ямайке ему это труда и подавно не представится!

Обида и гнев вытолкнули её наружу. Почти не помня себя, Изабелла накинула шаль и вышла в узкий, темный коридор жилой палубы. Она сделала всего несколько шагов, когда из каюты капитана вышел Оливер. В руках он держал свернутую лоцию. Его лицо на мгновение окаменело, но он тут же вернул себе выражение вежливого равнодушия. Он чуть наклонил голову, приветствуя её сухо, как случайного прохожего на лондонской улице, и попытался пройти мимо.

— Мистер Вентворт! — звонко окликнула она.

Оливер остановился, но он не обернулся. Его широкая спина в синем мундире казалась каменной стеной.

— Вы не хотите пообедать со мной? — Несмотря на все старания в тоне прорезалась девичья, беззащитная обида.

Оливер медленно повернул голову, но лишь вполоборота, так что она видела только жесткую линию его скулы и плотно сжатые губы.

— У меня много дел с капитаном, Изабелла, — его голос был ровным. — Мы входим в опасные воды.

— Вы сердитесь на меня? Столько времени прошла, а я едва ли видела вас хотя бы раз за две недели. Что просто… — она сделала паузу, подбирая слово, — нелепо, если учесть, что мы на корабле.

— Вам показалось. Доброго дня, Изабелла.

Изабелла осталась стоять в полумраке. Этот вежливый, официальный отказ был болезненнее, чем если бы он накричал на неё или запер в каюте.

Тем же вечером, когда корабль затих, а на палубе осталась лишь сонная вахта, Изабелла зажгла восковую свечу. Пусть думает, что сломал её своим отказом, но в ней кровь матери. А та никогда не сдавалась.

Она разделась до ночной сорочки и налила в медный таз воду. Опустив пальцы в воду прошептала заеклятие на креольском наречии. Она помнила их наизусть, ведь мать пела ей их с детства.

Она стала танцевать. Медленный, тягучий, как карибская ночь, ритуал. Она двигалась в такт качке корабля, закрыв глаза. Она поднимала вверх, очерчивая в воздухе невидимые узоры, бедра покачивались, ловя ритм океана. В этом танце не было покорности. В нем была дикая, первобытная грация женщины, которая принимает свою суть и не остановится на полпути к цели.

* * *

За тонкой переборкой, в своей каюте, Оливер лежал на койке, уставившись в потолок. Он слышал тихий, едва уловимый шелест босых ног по дереву. Слышал всплеск воды в тазу. Он знал, что она делает. Она танцевала для океана, веря. что духи, которых иногда задабривала Мария, даруют ей счастье.

Что это за счастье — ему оставалось только гадать.

Самому ему было холодно и голодно от одиночества и напускного приличия, которое он выставил между ними как баррикады.