В ночь после бала он не спал. Гнев клокотал в груди — как она смеет ставить ему условия? И тут же на поверхность пробивался испуг. Он не ожидал от нее такой проницательности…

Оливер унизительно осознавал, что она догадалась верно. Пакстон — хороший человек. Но кулаки сами сжимаются при звуке имени жениха. Потому что сам-то он ненавидит этого Пакстона. Ненавидит за то, что тот получит то, что сам он себе запретил. Он ведет себя как собственник, который из ревности толкает девушку в объятия другого. Это безумие.

«Я — безумец», — подытожил Оливер.

Со страхом он вспоминал силу, которую она ему показала.

Она перевернула его же защиту против него. «Раньше я не вызывала в вас отвращения». Если он скажет, что она не отвратительна, то должен объяснить — почему тогда отталкивает. А если отталкивает, потому что желает — он пал. Она заставила его выбирать между ложью и признанием.

Она может догадаться обо всем. Что он защищает ее от себя самого. Если она узнает правду, если он скажет: «Я хочу тебя, и это меня убивает» — что тогда? Она будет презирать его? Или, хуже того — согласится на связь с ним?

За завтраком он сказал ей, старательно избегая ее взгляда:

— Я подумал над вашими словами, мисс Сантуш. Вы имеете право на мнение, но не на ультиматумы. Свадьбе с сэром Томасом быть. Познакомитесь с ним перед церемонией. Это всё, что я могу предложить.

Изабелла молча кивнула. Она была бледной, под глазами залегли тени. Тоже не спала, — понял он.

Он отпил кофе, стараясь не выдать себя, что тревожится за ее состояние.

Потребность объясниться толкнула его продолжать:

— Вы спросили, почему я вас отталкиваю. Я дал слово вашей матери. Если я хоть на минуту перестану быть вашим опекуном, я поломаю всё, что для вас сделал. Люди ополчатся на вас, не на меня. Вы станете «падшей». Я этого не вынесу. Потому что… вы для меня слишком много значите.

Она открыла рот, но он не дал ей сказать.

— Собирайтесь. Едем за приданым.

Он быстро встал и вышел, дабы не продолжать неприятный разговор.

* * *

Утро в Лондоне было серым и сырым, туман висел над мостовой. Оливер подал Изабелле руку, чтобы помочь выйти из кареты. Она взяла его под локоть почти не касаясь, но его сердце всё равно забилось быстрее.

Из распахнутых дверей швейной мастерской с вывеской «Madame Dubois — Modes et Toilettes» тянуло запахами пчелиного воска, сушёной лаванды и дорогой ткани — тем особенным, сладковато-приторным ароматом, к которому он привык ещё на Ямайке. Точно так же пахли платья для Марии из Китая и Индии. Раньше этот запах означал радость. Сейчас он душил его.

— Вы уверены, что хотите пойти со мной, сэр? — спросила Изабелла, когда они поднялись на крыльцо. Голос был тихим, спокойным — она тоже научилась скрывать чувства. — Примерка долгая и скучная. Я сама справлюсь.

Он задумался, борясь с собой. Смотреть на подвенечное платье или нет? Конечно, не хотелось бы. Но тогда он лишь подтвердит ее домыслы.

— Я найду, чем заняться.

Они вошли. Помощница модистки тут же отправилась за мадам дюбуа. Ты выскочила из-за портьеры и сразу засуетилась, лебезя.

— Месье Вентворт! Мадемуазель! Вы припозднились. Давно пора приниматься за работу! Платье для невесты, правильно? О, мадемуазель, какая радость! Поздравляю! Жених, должно быть, самый счастливый человек в Лондоне. Такая красавица!

Какое-то издевательство, — подумал Оливер. — Какого черта так нахваливать. Зачем?

— Свадьба будет на Ямайке, мадам Дюбуа, — поправил он, цедя сквозь зубы. — Не нужно слишком теплых платьев.

— Какой фасон предпочитаете? Французский? Итальянский? — Портниха разглядывала Изабеллу во все глаза. — Ах, какой у вас цвет кожи — я такого не видела со времён, когда шила для мадам ла Маркизы, которая была с Мартиники. Вам пойдёт всё, абсолютно всё! Жемчужно-серый? Нет, бледно-голубой — он сделает ваши глаза ещё зеленее. А может, цвет слоновой кости? Прошу, проходите.

Она говорила быстро, пересыпая французскими словечками, и Оливер осознал, насколько Изабелла сейчас была похожа на Марию. Та тоже терялась от такого напора, опускала глаза и краснела, когда речь заходила о нарядах. Мария не любила быть в центре внимания. Изабелла, кажется, тоже.

— Благодарю вас, мадам, — сказала она, и в её голосе не было ни застенчивости, ни радости. Только усталая вежливость. — Я буду рада посмотреть, что вы предложите.

Мадам указала на кресло с высокой спинкой, обитое потёртым бархатом, стоявшее у зеркала.

— Прошу вас, месье, присаживайтесь. Я пришлю вам чаю или кофе?

— Кофе, — бросил Оливер, опускаясь в кресло. — Чёрный.

— Сию минуту.

Мадам Дюбуа исчезла за портьерой, и Оливер остался один в тишине примерочной. За стенкой слышался голос Изабеллы — она отвечала на вопросы модистки. Оливер не разбирал слов, только интонации: ровные, вежливые, правильно воспитанные.

Вид у нее был смиренный, но ему мерещился подвох. Как будто она напустила на себя вид удобной воспитанницы. Постоянная необходимость «быть начеку» порядком достала.

Изабелла была в двух шагах от него — за шёлковой ширмой с вышитыми павлинами, и он слышал, как шуршат её юбки, когда она раздевается.

Он закрыл глаза и тут же проклял себя за это, потому что в темноте под веками его воображение дорисовало то, что скрывала ширма. Её плечи. Линия спины, которую он однажды мельком видел, когда она наклонилась подобрать упавший веер. Изгиб талии, который он чувствовал под ладонью во время танца.

— Ваш кофе, месье.

Оливер открыл глаза. В дверях стояла служанка с подносом.

— Сколько времени займут все эти примерки? — Он взял чашку и сделал глоток.

— Немало, месье.

За ширмой всё шелестела ткань, мадам Дюбую командовала:

— Поднимите руки, мадемуазель… Нет, левую выше… Дышите — сейчас будет туго… Вот так. Ах, какая тонкая талия! Вы счастливица.

Оливер поставил чашку на столик и уставился в окно. На улице Сент-Джеймс катились экипажи, кричали разносчики газет, дамы в ярких платьях входили в лавки и выходили из них. Жизнь кипела, и только у него внутри было мертвецки холодно.

Ширма раздвинулась.

— Месье! — голос мадам Дюбуа звучал довольно. — Вы только посмотрите!

Оливер медленно повернул голову.

Изабелла вышла на середину комнаты. На ней было платье из бледно-голубого шёлка. Серебряная вышивка вилась по подолу, поблёскивая при свете.

Перед ним стояла настоящая леди. Но он смотрел не на ткань. Взгляд сам собой скользнул по шее к ключицам, острым и тонким. У самого плеча виднелась маленькая родинка — тёмная точка на светлой коже, которую ему хотелось коснуться губами.

Да только целовать там будет другой.

В груди поднялась глухая ревность…

* * *

— Это «роб, а ля франсез», месье, — затараторила мадам Дюбуа, поправляя складки и ленты. — Фасон из Парижа, в этом году вошёл в моду. Складки на спине идут от плеч, дают объём. Юбки на панье, из китового уса, так что мадемуазель не устанет.

Изабелла стояла неподвижно под его взглядом, как приколоченная к месту. Под тонкой тканью часто вздымалась и опадала её грудь. Она волновалась.

— Для венчания добавим фламандского кружева. Оно лучше ложится на шёлк. Для выездов я подготовлю ещё три платья: для утренних визитов, для обедов и для балов, с более открытым декольте.

— Обойдемся без него, — буркнул Оливер.

Мадам Дюбуа мельком глянула на него.

— Как скажете, месье.

— Хорошо, — ответил он сухо. — Дальше.

Но тут помощница мадам вошла и шепнула что-то хозяйке на ухо. Та всплеснула руками, запричитала о «капризах герцогини», и, рассыпавшись в извинениях, выскочила из комнаты.

Изабелла стояла у трюмо, разглядывая себя. В отражении её взгляд встретился с его глазами. Она не отвела взгляд, лишь чуть повела плечом, отчего голубой шёлк призывно зашуршал. Пытка продолжалась.

Но ведь же сам себя на неё обрёк.

— Здесь лента на спине перекрутилась, — сказала она. — Я не достану. Поправьте, пожалуйста.

Он замер в кресле: ведь придется прикоснуться к ней. И пока он думал, она повернулась, вскинув брови в удивлении.

— Не поможете?

Оливер нехотя поднялся и подошёл к ней со спины.

— Покажите как надо, — попросил он глухо. Волнение все подымалось в нем, во рту вконец пересохло.

Она чуть наклонила голову, открывая вид на затылок — там, где шпильки удерживали тяжёлую массу волос.

— Вот здесь, — она указала пальцем.

Широкая атласная лента действительно перекрутилась, съехав набок. Оливер поднял руки. Пальцы, привыкшие к эфесу шпаги и грубым поводьям, казались ему огромными и неуклюжими, когда он коснулся ленты на её пояснице.

Кончики пальцев случайно задевали обнаженную полоску кожи там, где платье было открыто. Он расправлял узел медленно, ладонями чувствуя жар её тела, пробивающийся сквозь слои дорогой ткани. Его тянуло прижаться лбом к её затылку, зарыться лицом в эти темные кольца волос. Один вдох. Ему нужно было сделать всего один вдох, чтобы окончательно утонуть в аромате её кожи, мускуса и пудры.

Он скользнул по позвоночнику и услышал, как её дыхание на мгновение прервалось.

Он поднял взгляд на её отражение в зеркале — она смотрела на него.

— Ты прекрасна, — произнес он сдавленным, почти чужим голосом. И добавил: — Пакстон будет счастлив.

Получилось мрачно. Имя жениха должно было отрезвить. Он напомнил себе: она — чужая невеста.

Изабелла не обернулась. Смотрела на него в зеркало, глаза блестели.

— А вы, Оливер? Вы будете счастливы, видя меня в его доме?

Она не сказала «сэр». Сняла последнюю преграду, говоря с ним не как с опекуном.

Вопрос повис в воздухе. Он бросил ленту, чувствуя, как поднимается злость, и отступил назад. Она резко повернулась, но запуталась в длинном подоле.

— Осторожно! — крикнул он, но поздно.

Она вскрикнула, теряя равновесие. Оливер среагировал — перехватил её за талию и притянул к себе. Она оказалась прямо у его груди. Они замерли. Одна её рука лежала у него на плече, другой она вцепилась в камзол. Его ладонь легла на её голый верх спины.

Их лица разделяли считанные сантиметры. Изабелла смотрела на него широко открытыми глазами. В них были страх — и торжество. Она знала, что делает. Знала с того самого момента, как сказала про перекрученную ленту.

Она хотела этого. Она заставила его забыть о роли опекуна и коснуться её так, как мужчина касается женщины, которую хочет.

Господи, помоги мне, — взмолился Оливер. — Она хочет этого.

Он провёл ладонью к основанию её шеи и сжал сильнее, чем нужно было для поддержки. Это движение длилось всего секунду, но оно полностью выдало его.

Её губы приоткрылись. Влажные, чуть припухшие, с коричневатым контуром, который делал их ещё более чувственными.

— Отпустите меня, Оливер, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Или поцелуйте. Третьего не дано.

Она сказала это. Сказала то, что он боялся услышать. То, о чём молил Бога по ночам и проклинал себя за эти молитвы.

Третьего не дано. Она поставила его перед выбором, лишив возможности уйти от ответа.

Он мог отпустить и сохранить дистанцию.

Или мог поцеловать.

Её губы были так близко. Он чувствовал их тепло, слышал, что она затаила дыхание. Ее ресницы дрогнули, готовые опуститься. Значит, ей хотелось того же.

Оливер сдался.

Это был короткий, грубый и пугающе жадный поцелуй отчаяния человека, который слишком долго запрещал себе хотеть. Он впился в её губы жестко, почти грубо, стиснул её талию. Пальцами вцепился в ткань на её спине, сминая дорогой шёлк.

Она не отстранилась. На секунду она замерла, удивлённая его напором. А потом её рука скользнула с его плеча на затылок, пальцы запутались в его волосах. Его грудь тяжело вздымалась, в висках стучала кровь. Её губы раскрылись под его напором. Она ответила. Сначала робко, а потом с той же жадной, голодной отчаянностью.

И в тот же миг его словно ударило током.

Что он делает?

Он резко отстранился, разрывая поцелуй так же внезапно, как начал. Отпустил её резко, отчего она едва не покачнулась. Сделал шаг назад.

Изабелла прижала пальцы к губам, глядя на него в изумлении.

— Оливер… — выдохнула она.

— Молчи, — его голос сорвался на хрип. — Молчи, ради Бога.

Она не послушалась.

— Ты поцеловал меня. Ты хотел этого. И ты не можешь этого отрицать.

— Ты выйдешь за Пакстона. В назначенное время, в назначенном месте. Этого не было, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Ты поняла меня?

Она покачала головой, и на её губах появилась странная, горькая улыбка.

В дверях послышались шаги — мадам Дюбуа возвращалась.

Оливер схватил свой камзол со спинки кресла.

— Переоденься, — бросил он ледяным тоном. — Мы уезжаем.

Мысль, что теперь он будет заперт с ней на корабле целых два месяца, повергла его в адское отчаяние.