Нашлась пожилая леди в напудренном парике, чтобы составить ей компанию. Графиня с приторной вежливостью спросила, откуда мисс Сантуш родом. Оливер ответил, что Изабелла выросла на Ямайке и что её покойный отец был португальским торговцем.

— Так и не скажешь. Такая воспитанная особа, — отвесила комплимент графиня.

— Благодарю вас, леди Эссекс, — ответил Оливер с каменным лицом.

— Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — продолжала графиня, понижая голос. — В нашем обществе такие… оттенки… редкость.

Изабелла держалась. Она не опускала глаза, не краснела, не запиналась. Она отвечала на вопросы с вежливой улыбкой, делала правильные реверансы, говорила с идеальным английским акцентом, будто родилась в Гринвиче, а не в тропической колонии с сомнительной репутацией. Никто не мог придраться к её манерам. Но все цеплялись к цвету её кожи.

— Ваша воспитанница просто прелесть, мистер Вентворт, — заключила графиня.

Под присмотром старой леди Оливер оставил её. Заискивающий тон графини вскоре надоел — жалость этой женщины ей была ни к чему и раздражала. Извинившись, Изабелла пошла искать Оливера.

Пока она шла до кабинета, ловила на себе взгляды гостей: очень явно в полутемной гостиной блестели их напудренные лица и белые парики, когда они поворачивали головы ей вслед.

Она приоткрыла дверь в мужскую святая святых и едва не задохнулась от густого дыма сигар. Оливер беседовал с лордом. Она решила подождать, не отвлекать его.

И пожалела об этом.

Услышав об унизительном праве плантатора, о матери и о себе. Внезапно она осознала. Вот причина его бухгалтерского тона, стены вставшей между ними.

Все видят в ней его игрушку, рабыню для плотских утех.

Изабелла буквально оцепенела.

— Вы… вы не в себе, Вентворт, — пробормотал лорд и, развернувшись, быстро зашагал прочь.

Оливер заметил ее и тоже застыл. Она хотела бы скрыться, но ноги точно приколотили к полу. Затем он моргнул, точно опомнился.

— Изабелла, — начал Оливер, делая шаг к ней.

Боясь расплакаться, она как во сне побрела в залу, и только прикосновение его руки вывело ее из помутнения.

— Иза. — Он назвал ее ласково, как звал обычно. — Устала? Давай, выйдем на воздух.

Он вывел ее под руку, и она шла, не чувствуя ног. Всё расплывалось, и только его ладонь, твёрдая и горячая, не давала ей заплакать.

Дверь на балкон скрипнула, и на неё пахнуло сырым ночным воздухом. Изабелла поёжилась. Оливер убрал руку и отошёл к перилам. Она осталась у двери, не решаясь подойти.

Он молчал. Она тоже молчала, потому что слова застревали в горле. Что она могла сказать? Слова «вкус господской спальни» прилипли к ней, точно грязь.

Оливер наконец повернулся к ней.

— Замёрзла? — Его голос прозвучал глухо, почти виновато.

— Нет.

Оливер снял камзол, подошёл и набросил ей на плечи. Ткань, нагретая его телом, пахла табаком и шампанским. Она вцепилась пальцами в края камзола, прижимая к себе.

— Давно ты вошла в кабинет?

— Что вы хотите узнать, сэр?

Они замерли, глядя друг другу в глаза. Затем она выпрямилась.

— Ничего такого, чего бы я не знала, я не услышала.

Он вздохнул, пряча от нее глаза. Затем отошёл. Два шага к перилам, один обратно. Она никогда не видела Оливера таким потерянным. Губернатор, который вешает пиратов без разбирательства, сейчас не знал, куда деть руки.

— Периш — болван, — сказал он наконец. — Пустоголовый повеса с родословной, которая давно проигрывает его репутации.

— Потому вы хотите скорее выдать меня замуж?

Он остановился.

— Да, Иза.

Он пытается заботиться, поняла она: ярость, с которой ее защитил свидетельствовала об этом. Но только больше запутала ее. Отчего же он вел себя с ней как… как каменное изваяние, если заботится? Боялся того, о чем сказал лорд? Что их… его и ее… сочтут любовниками?

Теперь она услышала это со стороны, когда увидела сальный взгляд Периша и поняла, какой грязной выглядит её собственная история в глазах этих людей.

Так вот как они видят ее место подле Оливера. Очередную квартеронку, которую белый мужчина поселит в саду. Которая будет греть его постель, рожать ему светлокожих детей и никогда не выйдет за него замуж.

Но внезапно она ощутила равнодушие ко всему этому. Она распахнула глаза от удивления, и чтобы скрыть это, отвернулась.

Здесь в Лондоне на нее косятся. Они ее не примут, выучись она хоть в десяти пансионах. Она едет на Ямайку и там и останется, там где мулатки живут с плантаторами и не стыдятся.

Но Оливер… Ему вдруг отчего-то стало стыдно и он решил скорее выдать ее за незнакомца.

Почему?

Ей показалось, она поймала объяснение, как ящерицу за хвост, и не решалась потянуть, чтобы та не убежала.

Ей нужно время.

Она повернулась к Оливеру.

— Мама просила вас сделать меня леди, — сказала она. — Но она не просила отдавать меня первому встречному.

По его лицу мелькнула гримаса, значение которой она не уловила, и тут же исчезла.

— Пакстон не первый встречный. Он честный человек. Он…

— Это вы его знаете. А я нет.

— Он хороший… мужчина.

— Правда? Вы сжимаете кулак, когда произносите его имя. Я заметила.

На его лице дрогнул мускул, и он сжал кулак, и точно опомнившись, тут же разжал.

— Это ничего не значит.

— Вы так сжимаете кулаки всякий раз, когда вам сообщают о пиратах. Вы не хотите отдавать меня ему, — продолжала она, чувствуя, как где-то глубоко в груди разгорается странная, опасная надежда.

Он натянуто, принужденно засмеялся, а успокоившись ничего не ответил на это.

— Мистер Вентворт, сэр. Могу я сама выбрать себе мужа?

— Ты же понимаешь, как непросто устроить для тебя брак, — сердито сказал Оливер.

— Но вы же как-то устроили с этим… Как его имя?

— Томас Пакстон.

— Хорошо. С ним вы как-то уладили. Неужели никто другой не соблазнится? Мой опекун — губернатор. Вы, видимо, назначили мне хорошее содержание. Раз вы так печетесь, мне будет приятней оказаться в браке с человеком, который мне хоть сколько-то симпатичен.

Она сделала паузу, и затем твердо отчеканила:

— Вы же не хотите, чтобы меня насильно уложили в постель? Чтобы я терпела?

Он резко втянул воздух, потом сжал губы, сжимая челюсти и отвернулся.

— Что скажете, сэр? Заставите меня терпеть нелюбимого мужчину всю оставшуюся жизнь? Я тогда лучше поселюсь в чьем-нибудь саду, зная, что так у меня будет больше свободы.

— Изабелла! — прорычал Оливер. — Я не за тем опекал тебя!

— А для чего тогда? Чтобы я мучилась?

— Ты не вещь, Иза. Ты — единственное, что осталось у меня святого.

Сердце пропустило удар. Он опять назвал ее «Иза».

— Тогда почему вы отталкиваете меня? — Она стала идеальной леди, но это не приблизило её к Оливеру. — Почему не обнимаете? Почему смотрите сквозь, как будто… как на грязнокровку. Раньше я не вызывала в вас такого отвращения.

— Ты не вызываешь во мне отвращения!

Воздух стал плотным, как перед грозой на Ямайке. Она слышала его прерывистое, неровное дыхание. Его грудь вздымалась под рубашкой.

— У тебя есть выбор, — сказал он ровно. — Выйти замуж. Быть счастливой. Жить в своём доме, рожать своих детей, не оглядываясь на то, что скажут…

— А у вас? — перебила она.

— У меня, Изабелла, выбора не осталось давно. Ещё на том причале, когда я отправил тебя в Лондон.

— Что это значит?

— Возвращайся в залу, — сказал он, и в голосе прозвучал приказ. — Потанцуй с кем-нибудь.

— Но я не хочу танцевать.

— Изабелла. — Его голос стал мягче, но твёрже одновременно. — Пожалуйста.

Это «пожалуйста» сломило ее больше, чем любой приказ.

Она медленно сняла его камзол и не без сожаления, — будто расставалась с чем-то важным — и протянула ему. Он взял, но не надел.

— Иди, — сказал он. — Я догоню.

Она сделала шаг к двери. Он не может ненавидеть ее за цвет кожи. И не стал бы стесняться. Иначе бы не жил с ее матерью. Так в чем же дело?

Она остановилась и обернулась.

Он стоял, освещённый тусклым фонарём, без камзола, с растрёпанными волосами.

— Оливер, — позвала она.

Он поднял глаза.

— Я ни за кого не выйду, пока вы сами не скажете мне правду.

Он поднял подбородок, обжигая темным взглядом.

— Нет никакой правды.

Но ей уже было ясно, что это ложь. И у нее еще есть время выяснить, что же происходит на самом деле.

Она сделала реверанс и пошла в шумную залу.