По пути в гостиницу Оливер перебирал все услышанное в Палате. Крепла мысль, что нужно нанять капера, который добудет ему головы врагов. Такой человек неприметный в противовес кораблю из флота королевы, легкий на подъем — каперы часто плавают на судах малого тоннажа, — и знает острова, как свои пять пальцев. В конце он решил, что выдаст лицензию первому достаточно удачливому приватиру.

Часы показали половину седьмого, когда он поднялся на второй этаж. За дверью комнаты Изабеллы слышались голоса. Он постучал. Открыла служанка.

— Мисс Сантуш готовится к выезду?

— Да, сэр. Она одета. Хотите войти?

Деваться было некуда — не станет же он глядеть все время под ноги.

Он шагнул за порог.

Изабелла стояла у зеркала. Она смотрела прямиком на него, и ему почудилось, что он видит вместо нее Марию. Чтобы прогнать наваждение, он отвел взгляд от ее лица. Платье из нежно-кремового атласа выгодно оттеняло её кожу, которая при свете лампы казалась отлитой из матового золота.

— Достаточно приличное? — спросила Изабелла.

— Приличное? — не понял он.

— Не засмеют меня? Платье прошлогоднее.

Он пожал плечами, строя как можно более безразличный вид, хотя сердце неслось галопом.

— Я не слежу за модой, Иза. И потом. Мы после уплывем и уже не вернемся. Не обращай внимания, если кто-то сделает замечание. — Он сказал и подумал, что все будут заняты не ее платьем, а цветом кожи, и поморщился. — Скорей бы домой, — пробурчал он себе самому. — Я переоденусь и поедем.

По дороге ему все мешал шейный платок. Он поправлял его без конца, пока вдруг до него не дошло дело в другом — его беспокоили духи Изабеллы. Благо мучиться пришлось всего то чуть меньше получаса. Карета остановилась у дома Честворта. Он вышел первый, затем лакей помог Изабелле спуститься на мокрую от вечерней сырости брусчатку. Оливер подставил ей локоть и почувствовал, как дрожат её пальцы. Было отчего: бал у герцога Честворта был сосредоточением лондонского блеска. Осознавала ли она как могут ее принять из-за происхождения?

— Не волнуйся, — сказал он тихо, наклоняясь к её уху. — Ты прекрасно выглядишь.

Беспокоиться о виде следовало в последнюю очередь. Но ничего. Он будет внимателен и быстро пресечет любые неприятные разговоры.

Изабелла подняла на него глаза, полные благодарности, и улыбнулась.

— Вы выглядите статно. Видно, что вы губернатор.

Оливер невесело посмеялся.

Блеск залы ослепил, когда они вошли. Люстры из венецианского стекла искрились от обилия свечей. Свет вдобавок отражали позолоченные зеркала, в которых рябили наряды джентльменов и дам: камзолы, напудренные парики, драгоценности, кружева и атлас, шёлк и бархат. В нос ударил запах духов, расплавленного воска и дорогих сигар, привезенных из дальних колоний.

Все это великолепие обеспечивали плантаторы и рабы. Оливер не имел определенного мнения о черных на плантациях белых. Но достаточно видел людей своего уровня, проданных в рабство по политическим преступлениям. И белым отнюдь не нравилось гнуть спину с утра до ночи. Вряд ли и черные получали удовольствие от того, что клали жизнь вот на такие сверкающие балы господ, которые в глаза не видели батраков.

Он вел ведя под руку Изабеллу мимо гостей. Те оборачивались, разговоры на мгновение стихли. Любопытные взгляды смеривали их, кто-то умудрялся поднести к глазам монокль или лорнет. Был тому причиной цвет ее кожи? Ему хотелось верить, что дело в ее красоте. Ведь она и правда была ослепительна. Оливер видел, как оценивающие, завистливые и любопытные взгляды впиваются в его воспитанницу. Он ощущал, как Изабелла напряглась, как её пальцы чуть сильнее сжали его локоть.

Он потрепал ее по тыльной стороне ладони.

— Держись гордо.

Она склонялась в безупречных реверансах, отвечала на пустые любезности вежливо, но Оливер видел, как она стискивает веер. Захотелось укутать ее в свой плащ и увести прочь от напыщенных болванов в напудренных париках.

Вместо этого пришлось танцевать контраданс.

Пары одна за другой начинали движение. Дамы в атласных туфельках скользили по паркету, кавалеры кланялись. Оливер повел Изабеллу в фигуре контраданса: шаг, поворот, поклон, шаг в сторону. Всё это он проделывал сотни раз на скучных балах еще до службы на Ямайке.

Он держал в руке ее тонкие пальцы и вдруг остро ощутил, насколько она хрупка. Сквозь ткань её перчатки он чувствовал частое биение её пульса. Она сосредоточенно следила за танцующими, и чуть прикусив губу от старания. Оливер вдруг осознал, что боится за неё больше, чем за себя. Боится, что она споткнется или уронит веер. Или того хуже: какая-нибудь графиня отпустит слишком громкое замечание о цвете её кожи.

Он положил руку ей на талию на очередной фигуре: танец требовал, чтобы он поддержал её за спину, разворачивая вокруг себя. Оливер через атлас он почувствовал, как под его пальцами Изабеллы вздрогнула. Или это он вздрогнул? Чёрт его знает. Ее тепло проступало сквозь материю прямо в его ладонь, и собственные пальцы вдруг показались ему огромными, грубыми и неуклюжими.

Очередная фигура сблизила их. Они очутились лицом к лицу, почти касаясь друг друга грудью. Изабелла подняла голову. Ах эти зеленые глаза! Такие большие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на скулы. В этом свете, так близко, кожа светилась. Его дыхание перехватило и сердце забилось чаще.

Вот бы ему иметь ее при себе как возлюбленную.

Так нельзя. Это неправильно. Не следует так думать и даже допускать мысли об этом и чем-то подобном. Он ведь ее опекун. Она воспитанница на его попечении. Между ними клятва, долг, приличия. Между ними разница в положении. Он всё это знал и держал в голове.

Но почему же когда они кружились в танце эти обещания забывались. Пока скрипка вела свою партию, барабаны отбивали ритм, каблуки стучали в такт, всё внимание Оливера сосредоточилось на ней, на ее влажных манящих губах, на глазах, в которых отражались огоньки люстры. Она то и дело приоткрывала свои манящие губы, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

Оторваться от этих глаз было самым сложным. Он понял, что готов смотреть в них вечность. Каждый раз, когда их взгляды встречались, в нем просыпалось чувство, которого не должно быть между опекуном и подопечной. Эти чувства пугали своей силой и интенсивностью. Оно поднималось вопреки здравому смыслу, смывало стыд и заставляло забыть о клятве, которую он дал не только себе, но и ее покойной матери.

Оливер хотел протянуть руку и коснуться ее нежной щеки. Провести пальцами по волосам. И увести ее с этого бала, подальше от блеска зеркал и напудренных париков. Подальше от богатства, нажитого чужим потом и кровью. Он мечтал оказаться там, где всё это перестанет иметь значение, где останется только её ладонь в его руке, её тонкая талия под его пальцами и этот взгляд, от которого он терял способность думать.

Он резко прекратил вести, потому что иначе бы поцеловал её.

— Хватит с меня.

Он отвел ее к диванам, усадил, отдернул камзол. Она часто дышала, хлопая ресницами, явно не понимая причины его резкого поведения. Ну и пусть. Плевал он.

— Я приведу вам компаньонку. Развлекайтесь сами.

Он не смог смягчить тон и явно обидел Изабеллу, потому что она как-то разом поникла. Но утешать ее он не собирался. Он скорее отвернулся, чтобы не видеть немого вопроса в ее глазах.

* * *

Оставив Изабеллу под присмотром пожилой графини, Оливер удалился в курительную комнату.

Оливер повернул голову. Лорд Периш стоял у камина в окружении трёх джентльменов. Он недолюбливал его. Периш, известный повеса и любитель женщин, — худшая компания на вечер.

— Губернатор собственной персоной! А мы уж думали, вы там, на ваших островах, совсем одичали и забыли, как пахнет цивилизация.

Оливер силой воли не дал выражению усталости вылезти ему на лицо, когда Периш тронулся в его сторону. Он пожал протянутую руку, чувствуя, как от влажного, липкого пожатия Периша его передёргивает.

— Не забыл, милорд. Увы, — холодно ответил Оливер, прикуривая сигару.

Периш хохотнул и повернулся к своим друзьям.

— Джентльмены, это тот самый человек, который вешает пиратов как цыплят. Говорят, на Ямайке его называют Железный Оливер.

— Лестно, — сухо ответил Оливер, затягиваясь сигарой.

— Видел вашу спутницу. — Глаза Периша масляно блестели. — Боже правый, Вентворт, где вы отловили сей редкий экземпляр? Кто она вам?

Оливер решил на первый раз проглотить замечание об Изе, как о дичи.

— Моя воспитанница, мисс Сантуш,

— Воспитанница? Какое изящное слово. — Периш прищурился, сально ухмыляясь. — Квартеронка? — растянув слово и понизив голос, поинтересовался Периш.

Оливер знал этот тон. Тон мужчины, который видит в беспомощной женщине ниже по положению только развлечение определенного толка.

— Да.

— Рабыня? — Периш сделал глоток бренди и облизнулся.

— Её покойный отец был португальским торговцем. Так что нет.

— Какая прелесть. Она буквально находится на границе двух миров, не так ли? — Периш сделал паузу, видимо, дожидаясь реакции. — В какой именно из них вы её определили? Для гостиной она слишком… пряная, а для кухни — слишком изящна.

— Я понятия не имею, о каких мирах вы бредите, Периш, — Оливер почувствовал, как внутри закипает глухая ярость.

— Хорошо. Выражусь иначе. Когда вернетесь на Ямайку, вы ее поселите в доме или… в саду? — Ещё одна весомая пауза. — Очень уж красивый цветок вы вырастили. Да и вам не впервой… окучивать дикие цветочки.

Все знали, как живут плантаторы на Ямайке, прибегая к «закону садовника». Периш только что грязно намекнул на его сожительство с матерью Изабеллы.

— Я слышал, квартеронки очень… темпераментны, — не унимался лорд. — Она уже знает вкус господской спальни?

Бренди выплеснулось на пол, когда Оливер с силой поставил бокал на каминную полку. Звук удара заставил остальных мужчин обернуться.

Оливер подступил к Перишу. Тот, почувствовав исходящую от губернатора физическую угрозу, непроизвольно сделал шаг назад, едва не споткнувшись о край ковра.

— Я начищу вам морду, сэр, — сказал Оливер тихо, почти ласково. — И не посмотрю, что она у вас белее белого. Ещё одно слово о моей воспитаннице, и клянусь Богом, вы забудете, как окучивать лондонских шлюх.

Периш открыл рот. В этот момент Оливер был не губернатором в расшитом камзоле — он был тем, кто лично пинком выбивал табурет из-под ног осужденных пиратов.

— Выйдите, — сказал Оливер, шагнув вперёд. — Пока я не забыл, где нахожусь.

Периш, белый как мел, быстро ушёл. Оливер перевёл дыхание, руки всё ещё дрожали. Он повернулся, чтобы выйти на балкон, и остановился.

В дверях, за портьерой, стояла Изабелла.

Она была бледной. Она всё слышала, это было очевидно. И про то, для чего её держат, и про то, что о них говорят.

— Изабелла… — голос у него сорвался.

Она ничего не сказала. Только посмотрела на него — тяжело и долго — и, отвернувшись, ушла.