Оливер проснулся задолго до того, как лондонское солнце пробилось сквозь плотную завесу смога. Он лежал на жесткой кровати, глядя в потолок, и считал балки, и каждый раз сбивался. Мысли ворочались в голове, как змеи в мешке, пойманные на болоте, кусали друг друга за хвосты. Единственная жалила сильнее остальных: как она похорошела!

Он до сих пор чувствовал мимолетное тепло рук Изабеллы, когда она попыталась обнять его. В том году она еще сохраняла юношескую угловатость, теперь совсем округлилась. Природная гибкость вкупе с привитыми манерами дала впечатляющую грацию. Платье туго стягивало тонкую талию, подчеркивая каждый изгиб ее повзрослевшего тела. Серый цвет совсем не красил ее оттенок кожи — цвета густых сливок с каплей темного меда, — зато бледно-зеленые глаза сверкали ярче.

А лицо!

Оно преследовало его.

Высокие скулы матери и этот изящно вылепленный подбородок свидетельствовали о породе, которую не смог бы стереть ни один пансион. Шоколадные волосы, плотные и густые, были усмирены искусной прической, но несколько непокорных завитков выбились у висков, напоминая о ее истинной, необузданной натуре.

Изабелла походила на яркую птицу из джунглей случайно залетела в серый лондонский склеп.

Она стала почти женщиной — манящей, но запретной.

Он пока еще опекает ее. И должен был видеть в ней дочь, долг, память о Марии. Но отеческих чувств не осталось и в помине.

Он сел на кровати, запустил пальцы в волосы и замер, вспоминая, как она прижалась к нему вчера. Как её щека коснулась его груди. Аромат помадки, исходивший от волос, будоражил обоняние.

Если бы он потерял контроль хоть на мгновение, если бы обнял в ответ, то уже не смог бы остановиться. Важно сосредоточиться, дабы не выдать чувств и эмоций.

Судьба его была ясна: он будет вынужден тайно страдать, запертый в клетке собственной благопристойности. Терзаться тем, как больно ее ранит его холодность и отстранённость. Но иначе нельзя! Каждое резкое слово, брошенное ей вчера, было лишь попыткой возвести баррикаду между его вожделением и её чистотой.

В дверь постучали. Это был служащий гостиницы — принес таз с водой умыться.

— Моя спутница уже встала? — поинтересовался Оливер.

— Мисс приводит себя в порядок. Ей помогает служанка.

— Хорошо. Принесите завтрак для двоих в моей номер.

Когда Изабелла пришла к нему, она с улыбкой приветствовала его.

— Доброе. Как спалось?

Он даже не попытался натянуть улыбку. Казалось, что единственный теплый порыв в ее сторону — и он уже не сможет вернуться в деловое состояние, призванное держать ее на расстоянии.

— Спасибо, хорошо. — Он увидел на её лице смесь страха и надежды. — А вы?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

— Еда стынет.

Сидеть в молчании, когда только столовые приборы стукают о фарфор оказалось ужасно. Как будто он тюремщик, который потчует приговоренного последним обедом.

Надо было сказать хоть что-нибудь. Он принялся перебирать варианты, а потом вспомнил.

— Выбрали платье для бала?

— Там будет много знати? — Она, конечно, боялась. Её первый выход в свет. Первая возможность доказать, что она достойна сидеть за одним столом с теми, чья кожа белее, чем ее.

— Думаю, предостаточно. Так что с платьем?

— Выбрала. Хотите взглянуть?

Он подумал и решил, что не хочет даже отдаленно прикидывать, как она будет выглядеть в бальном платье, и поморщился.

— Если оно не сильно… отстало от моды, то сгодится. Сейчас мне надо уехать. Дела в Адмиралтействе и Уайтхолле. — Он встал, одергивая камзол. — Обсуждение торгового законодательства и усиления морской охраны. Пираты совсем обнаглели в последние месяцы.

Зачем ей это знать? Тщетная попытка заполнить неловкие паузы и к тому же, очень явная.

— Да, сэр, — тихо ответила она, и это «сэр» полоснуло его по сердцу. — Чай допивать не будете?

— Я не любитель.

* * *

В Палате лордов обсуждали положение в Карибском море. Отчеты, которые Оливер отправлял с Ямайки в Адмиралтейство, привели всех в возбуждение. Пират Чарльз Вейн недавно бежал с Багамских островов и, по слухам, набирал новую команду у берегов Кубы. А его протеже, некий Джек Рэкхем, прозванный Калико Джеком, вообще чувствовал себя безнаказанным, хозяйничая в водах между Ямайкой и Тортугой.

И хотя Оливер лично отправил на виселицу по меньшей мере дюжину пиратов за последние три года — прошлые заслуги меркли в сравнении с тем, что творилось сейчас на торговых путях. Угрозы от сообщников упомянутых пиратов поквитаться с ним лично приходили регулярно, и он не был дураком — он знал, что это не просто слова. Как Оливер охотился за головами Вейна и Калико, так они мечтали раздобыть его голову.

Так что он был зажат между Адмиралтейством, требовавшим навести порядки, и постоянной угрозой от пиратов.

— Губернатор, ваши методы вызывают… неоднозначную реакцию, — заметил лорд-секретарь, разглядывая отчеты. — Сэр Николас Лоуз жалуется, что вы слишком усердствуете. Казни девок Калико Джека, этих Мэри Рид и Энн Бонни, настроили против нас всё пиратское братство Нассау. Ну ограбили они пару кораблей. Навели страху, чтобы затем отдавали добро без боя. Черт бы с ними. Но из-за вас пираты на взводе и лютует сильнее обычного.

— Я разозлил их? Прекрасно. Пусть знают, что на Ямайке их ждет только пеньковая верёвка, — отрезал Оливер.

— Поговаривают, что за вашу голову назначена цена. Будьте осторожны на обратном пути.

Оливер лишь усмехнулся.