Весь день небо над Кингстоном стояло тяжёлое, словно налитое свинцом. Воздух сделался плотным, липким, и даже тени не спасали от духоты. Изабелла сидела у окна в своей комнате, глядя на гавань, где корабли застыли с убранными парусами — будто тоже ждали.

Ветер менялся. С моря потянуло холодом, неожиданным для этих широт, слуги заколачивали ставни в нижних этажах.

— Надо позаботиться об освещении, мисс, — сказала Нэнни, внося в комнату зажжённую лампу. — Мистер Вентворт велели сказать, чтобы вы не выходили. И окна держите закрытыми.

— А он сам?

— Внизу, распоряжается. Отправил слуг за питьевой водой. Ох, что-то будет, — перекрестилась она. — Лишь бы не как в тот раз, когда от города камня на камне не осталось.

— Послушай-ка…

— Да?

— То что ты тут видела.

— А что я видела?

— Я про мистера Вентворта и себя.

— Ах да. В кои-то веки! Наконец-то. А то я в последний раз видела его лет девятнадцать, а то и двадцать назад. — Нэнни пошла к двери.

— Как не видела? Нэнни, ты от старости с ума сошла? Что значит наконец-то?

— Это значит, что после смерти твоей матери в доме находился призрак. Но наконец кажется вернулся хозяин.

Улыбнувшись, она вышла.

Вот так значит? Порт Ройал не выдержал тряски, но руины еще доживали. Также и Оливер. Внутри все разрушено, сверху натянута благочестивая оболочка…

Она обняла себя за плечи, закрыла глаза, вспоминая его поцелуй. Хотя платье он зря порвал конечно, но впрочем, ее это несколько взбудоражило.

Надо же как аукнулась ей пустая болтовня о том, что она возможно поедет к Хардинг. Леди даже и не знать не знала, что Изабелла думает напроситься к ней в компаньонки. и Оливер принял ее поиски подходящей шляпки за сборы чемоданов.

Она рассмеялась.

Но очень скоро стало не до веселья. Первый удар ветра сотряс стены около полуночи. Изабелла не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и слушала, как за окном нарастает гул — не вой, не свист, а именно гул, низкий и угрожающий, будто океан вздумал заговорить человеческим голосом.

Дождь хлынул стеной. Ставни ходили ходуном.

А потом раздался треск — что-то рухнуло во дворе. Дерево значит не выдержало. Жаль. Маленькой она качалась на качеле подвешенной к его ветке.

Она нащупала на столике свечу, но огнива не было.

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и на пороге, освещённый слабым отблеском дальней лампы, возник Оливер.

— Иза!

— Я здесь, — отозвалась она, и её голос дрогнул.

Он вошёл, за дверью остался слуга с фонарём.

— Часть крыши сорвана, — сказал Оливер, подходя к ней. — В восточном флигеле вода. Весь второй этаж заливает. Идём.

— Куда?

— Ко мне. Там надёжнее.

Она хотела возразить — слишком легко, слишком просто он это сказал, будто между ними не было ни петуха, ни её обнажённой насмешки, ни его хлопнувшей двери. Но в этот миг за окном снова громыхнуло, и дом содрогнулся до основания.

— Хорошо, пойдем.

Она вышла в коридор, и он взял её за руку крепко и не спрашивая позволения.

Его комната находилась в противоположном конце здания, за толстыми стенами, выходившими не на наветренную сторону. Оливер зажёг свечи от фонаря, который держал слуга, и отпустил того.

— Если понадобитесь, сэр, я внизу, — сказал слуга и исчез.

Они остались одни.

Комната была просторной, почти аскетичной. Массивный дубовый стол, заваленный картами. Широкая кровать под балдахином, застеленная тёмным покрывалом. И запах — табака, моря, кожи — тот самый запах, который Изабелла помнила с детства.

— Садись, — сказал Оливер, указывая на кресло. — Я принесу вина.

— Не надо.

— Ты дрожишь.

— Это от ветра.

В его взгляде читалось что-то, чего до сих пор она как будто бы не видела — тяжёлое, усталое, почти обречённое. Со вздохом она села, как он велел.

— Зачем ты приехала на казнь?

— Меня удивило, что ты решил вздернуть этих женщин. Я подумала — как так? А слово? Да и в положении обе. А вообще я приехала в город искать работу.

— Ну-ну.

Изабелла подняла голову. Ветер завывал за стенами, ставни вздрагивали, но здесь, в этой комнате, было затишье — странное, обманчивое, как перед битвой.

— Прости меня, — сказала она вдруг. — За мою выходку.

— Которую из?

Ей не хотелось снова и снова обмусоливать то, что их не касалось напрямую.

— Теперь, когда я знаю, что останавливает тебя и почему ты себе отказываешь… Я хочу обсудить это.

Он вскинул руку словно в отчаянии и принялся ходить по комнате.

— Ах, боже мой. Я был пьян, Иза!

Он чуть не поперхнулась воздухом от злости.

— Не вздумай идти на попятный!

Он остановился, глядя затравленно.

— Иза, когда я смотрю на тебя, я вижу её. И себя — того, кем я был с ней., — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала незащищённость. — Я просто не хочу обманываться и обмануть тебя.

Изабелла протянула руку, взглядом прося подойти. Он колебался, но все же приблизился, встал перед ней на колени. Она коснулась его щеки. Щетина колола пальцы, кожа была горячей.

— А меня ты видишь? — спросила она. — Не её. Меня?

Он накрыл её ладонь своей.

— Вижу.

— И что ты видишь?

— Свою погибель, — сказал он, и это прозвучало не как жалоба, а как признание. — И своё спасение. Я не знаю, как это совместить.

Ветер ударил в ставни с такой силой, что свечи на столе качнулись, и тени заметались по стенам.

— Не пора ли построить себя заново?

— Я отпущу тебя. Проси что хочешь. Любые деньги.

— Ты от меня не откупишься. Хотя, впрочем, отпусти. И денег дай, — она рассмеялась. — Я открою лавку. Общества Хардинг я не выдержу. У тебя один выбор на самом деле. Мы можем строить сами себя в отдельности друг от друга. А можем рядом. Вместе. Третьего не дано.

Она потянула его к себе — не удерживая, не требуя, просто приглашая. И он сдался.

Он сдался так, как сдаётся море шторму — не сразу, не без борьбы, а с последним, почти неуловимым сопротивлением, которое только подчёркивает неизбежность.

Его губы нашли её губы — и в этом поцелуе не было ни спешки, ни отчаяния, как в Лондоне. Было что-то другое. Тишина. Наконец-то наступившая тишина после долгих лет войны с самим собой.

Он целовал её так, будто прощался — и будто начинал заново.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

— Ни в чём в этой жизни я не была уверена так, как в этом.

Он подхватил её на руки — легко, будто она весила не больше перышка, — и отнёс на кровать.

* * *

Оливер устроился рядом и запустил пальцы в ее волосы. Он достал шпильки и распустил их. Поцелуи его были жесткими, требующими. Она помогла ему распутать все ленточки и узлы, освободить верх от платья.

Прохладный воздух коснулся груди, а следом горячее дыхание Оливера. По коже побежали приятные колкие мурашки. Ей захотелось согреться, как она грелась об его тело в хижине, и потянула с его плеч рубашку. Аккуратно они сняли ее с раненной руки. Изабелла прижалась к нему всем телом.

— Я так долго мерзла в Лондоне! Я хочу согреться и больше не вспоминать о той сырости. Не хочу дрожать от холода более глубокого.

— Ты не поверишь. Но я тоже мерз здесь.

— Ах, боже мой.

Она приникла губами к его груди. Она уже знала какой он на ощупь, но не на вкус. Она целовала его, гладя по спине, а он продолжал раздевать ее, потом отвел от себя, обхватил ладонями груди и пальцами сжал соски, вырывая стон из ее горла. И сам издал похожий хриплый стон.

— Твоя кожа как шелк, — прошептал он. — Ты мягкая и гладкая. Само совершенство. Прости, если руки царапают тебя.

— Тогда целуй.

Он прильнул губами к груди, провел языком от самой ключица до соска, и обхватил его губами так, что ее пронзило нестерпимое наслаждение. Мозоли от эфеса шпаги действительно слегка царапали, когда он провел по ее бедрам, освобождая ее от юбки.

Его горячие губы и руки изучили чуть ни каждый участок ее тела, изгоняя холод, которым она пропиталась за годы в Лондоне. Она погрузилась в его жар, в соленый вкус кожи. Крепкое тело, выточенное аскетичной жизнью, обещало ей верную опору, да и она сама чувствовала, что сможет ответить тем же, а он в этом нуждался.

Она поймала себя на том, что любуется его телом, тем как перекатываются мышцы под кожей. Но ждать больше уже не было сил.

— Иди ко мне.

Она легла на спину и раздвинула ноги. Он резко выдохнул, грудь зашлась в тяжелом частом дыхании.

Лаская ее губами и руками, Оливер опустился на нее, прижал весом. И в том, что она не могла пошевелиться не было ничего пугающего. Наоборот.

Она не почувствовала боли, потому что вся полыхала и пульсировала, измотанная ожиданием.

Шторм бушевал за стенами. Они любили друг друга медленно, словно у них впереди была вечность. Словно за окнами не было ни урагана, ни пиратов, ни Лондона, ни клятв, ни чьих-то мёртвых глаз, наблюдающих с небес.

Были только они.

И этот миг.

Когда всё кончилось, Изабелла лежала у него на груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, в первый раз без страха.

За окнами ураган постепенно стихал, унося с собой последние барьеры между ними.

— Я решил не доводить карьеру до краха, — сказал Оливер, гладя ее по руке. — И выслуга лет ничего мне не даст. А то, что я не закончил, закончит наш бравый капер. Надеюсь без потерь. У него четверо детей.

— А ты сколько хочешь? — улыбнулась Изабелла.

Он тяжело вздохнул.

— Оливер, ты не избежишь смерти. Никто из нас. Но ты можешь обрести жизнь. Разве жизнь не стоит риска?

Он стиснул ее в объятиях, вдыхая запах с кожи.

— Твоя самоуверенность поражает меня.

— Просто я полагаюсь не на одного Бога, а еще на двух. Элегуа и Ориша.

— Лондон так и не смог забраться тебе под кожу.

— Это плохо?

— Нет. Я этому безумно рад.