Тропические сумерки сгустились над побережьем мгновенно. Лачуга погрузилась в густой полумрак, сквозь который едва угадывались очертания Оливера, лежащего на грязном матрасе. Он дышал тяжело. Звук прерывал шум моря, да ветер шуршал листьями пальм. Сквозь дыру в крыше тянулась узкая полоска лунного света, но её едва хватало, чтобы различать очертания предметов.

Изабелла сидела на коленях возле очага и дрожащими пальцами пыталась развести огонь. Сырой хворост никак не хотел загораться. Она в третий раз высекла искру кремнием, найденным в кармане брюк Оливера. Наконец тонкая сухая щепка занялась, вспыхнул слабый оранжевый огонек. Она осторожно наклонилась ближе, чтобы раздуть пламя, и оно наконец занялось. Сердце забилось от ликования!

Затем она приблизилась к Оливеру, вслушиваясь в его дыхание, она положила ладонь ему на лоб. В отсветах огня его кожа казалась слишком бледной для человека, который ещё утром стоял с оружием в руках.

Она оторвала широкую полосу от нижней юбки, превращая дорогую ткань в грубые бинты, осторожно налила немного воды в старую глиняную миску. Морская соль въелась ей под ногти. Руки пахли дымом и железом.

— Оливер, сейчас будет больно, — предупредила она.

Он коротко кивнул. Она опустилась рядом и осторожно прижала мокрую ткань к ране, а он резко втянул воздух, сжимая кулак целой руки. Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки, а на лбу выступил крупный пот. Он не издал ни единого стона. Даже сейчас, балансируя на грани беспамятства, этот упрямый англичанин смертельно боялся показать перед ней свою слабость.

Изабелла отвела взгляд, потому что ей вдруг стало невыносимо стыдно. Ведь правда! Если бы она не выбежала на палубу и не бросилась с этим проклятым кинжалом… Она отвлекла Оливера. Ах, да какая теперь разница? Она бы не стала ждать в любом случае.

Она осторожно промыла рану ещё раз. Вода в миске стала розовой.

— Ты смелая, Иза, — вдруг сказал он. — Слишком смелая. Это когда-нибудь тебя погубит.

Она почувствовала, как к горлу болезненным спазмом поднимается рыдание, из-за чего не смогла спросить, что именно он имел в виду.

Изабелла молча потянулась за полосой ткани и начала перевязывать его плечо. Пальцы скользили по горячей коже. Мышцы напряженно вздрагивали под ее пальцами всякий раз, когда она случайно касалась особенно болезненного места.

Оливер смотрел на неё, она чувствовала кожей. Она туго бинтовала его плечо. Ее пальцы были испачканы в его теплой, липкой крови. Их лица сейчас находились так близко, что она улавливала исходящий от него тяжелый, пугающий запах войны: смесь запекшейся крови, едкого порохового дыма и горячего пота.

Огонь потрескивал. Тени дрожали на стенах хижины. Снаружи снова поднялся ветер, и крыша жалобно заскрипела. Она завязала последний узел и подняла голову.

— Готово. Сейчас я напою тебя отваром, он снимет жар.

Листья гуанабара отдали воде целебные свойства. Она конечно предпочла бы лиану момордика, горькую, но действенную, но так и не смогла оторвать — без ножа не отсечь толстый побег.

— Ты, должно быть, голодная.

— Я съела ящерицу.

Он вскинул брови, а потом рассмеялся.

— Да. Ты любила их ловить. И получалось хорошо.

— Они вкусные. Я сейчас зажарю парочку для тебя. Хочешь?

— Ах, Иза.

Никого она не поймала на самом деле. Ей было не до этого. Все что ей удалось найти это незрелые фрукты, спелые давно объели звери.

Она устроилась рядом с ним на краю тюфяка, положила ладонь на грудь, чтобы наверняка чувствовать его дыхание.

* * *

Ночью разразился тропический ливень, внезапный, но привычный для весны. Сезон дождей можно теперь было считать открытым. Воздух стал заметно прохладней. От голода Изабелла мучалась не только от болей в желудке. Ее ноги замерзли, она стала зябнуть. Оливер горел, но она понимала, что в ночной прохладе ему станет легче.

Мысль, что она может погреться об него, озарила ее. Она прижалась к его большому телу, вздрагивая, и прижала ледяные стопы к его ногам, забросила одну ногу на его бедро. Мурашки побежали по ее бедрам. Нужно было обнять его, хотя бы одной рукой, чтобы прижаться всем телом.

Под ее ладонью оказалось его сердце. Оливер резко вдохнул, выдохнул с коротким стоном, повернул голову в ее сторону. Только усталость не дала ей вскочить пристыженной. Спит он! — твердила она себе. Она провела ладонью вниз по его торсу, ощущая твердый пресс. Короткие волоски на его груди щекотали кожу на ее предплечье.

Надо бы закинуть его целую руку себе на плечи, — думала она. Так стало бы теплее. Она протиснулась в пространство между его рукой и боком, голова оказалась в его подмышке. Волосы на макушке шевелило его дыхание, ставшее тише.

Она замерла, впитывая его тепло и запах. Он и правда был крепким, твердым, каменным, но в то же время таким удобным. Его мышцы под ней в общем-то мягко принимали в себя.

Очаг давно погас, не видно было ни зги. Изабелла оперлась на локоть, приподнявшись. Свободную руку протянула к лицу Оливера, чтобы проверить как он. Вот шея, кадык. Щетина на подбородке, на челюсти она нащупала углубление — шрамик в сантиметра полтора.

Не зная зачем она провела подушечкой пальцев по его губам. Они у него обветрились. Вот и нос. Большой и мягкий, перегородка смещена. Глаза были глубоко посажены, большие веки. И брови широкие, надбровные дуги выдаются. В меру высокий лоб. Как странно было ощупывать лицо, которое видела столько раз! И о котором мечтала по ночам.

Оливер вдруг кашлянул и причмокнул. Может, пить хочет? Ей раньше удалось влить в его рот всего один глоток и смочить губы мокрым обрывком от юбки. Но он замер, и она не стала вставать, боясь растратить тепло.

Она прилегла. Закрыла глаза, стараясь засыпать. Но…

Что-то толкало ее касаться его тела, исследовать. В груди разгорался огонь, тепло поднималось от промежности к животу.

Она примерно представляла, что мужчина может сделать с женщиной, и прямо сейчас ее тело обещало, что действо несет приятные ощущения. А с ним — тем более.

Она облизнула пересохшие губы. Осмотр давно вышел за рамки необходимого. Но она не могла остановиться перед радостью открытия.

— Что же я делаю? — прошептала она.

И вдруг Оливер перехватил и стиснул ее руку.

Он повернулся на бок, обнял уже обеими руками и крепко прижал ее к себе и выдохнул ей в щеку. И тут его губы нашли ее. Он повернулся сильнее, подминая ее под себя. Изабелла вздохнула, когда их губы разомкнулись.

Теперь он заставил ее раскрыть губы навстречу его языку. Волна жгучего желания и удовольствия прокатилась по ней. И еще одна, когда он запустил руку ей под лиф и сжал грудь. Он положил горячую ладонь ей на лицо, провел пальцами по каждой черте.

— Я не хочу терять тебя.

Кожа его пальцев была шершавой и плотной. И от прикосновения к шее и ключицам, ей захотелось устранить тонкий барьер из ткани. Нестерпимо хотелось, чтобы эти грубоватые широкие ладони, такие горячие, погладили ее всю. Она обхватила его лицо ладонями, потянула к себе, требуя поцелуя. Он подчинился. Потом он вжался лицом в основание ее шеи, целуя часто и настойчиво. Спустился к ключицам, провел языком вдоль левой. И также, кончиком языка спустился к соску.

Изабелла нетерпеливо ахнула, и закусив губу, застонала.

— Мария, — прошептал Оливер.

Внутри у нее все оборвалось.

У него лихорадка. Он бредил, что рядом лежит ее мать.

Она взяла его за плечи и отодвинула.

— Спи. Спи, любимый. Завтра тебя ждут на параде.

— Да. Да.

— Тебе нужно выспаться.

Он замолчал, но вскоре снова заговорил.

— Я нарушил клятву, ты должна знать. Я не могу более заботиться о ней. — Ей показалось, он всхлипнул, и нащупала во тьме его щеки — они были мокрые.

— Почему не можешь?

Повисло тяжелое мгновение тишины между ними, заполняемой барабанной дробью дождя.

— Потому что не хочу. Я влюбился в нее. Ты в ней, и я не могу развидеть.

Он замолк. Дыхание его выровнялось, стало глубже — сон снова забрал его.

Изабелла лежала не двигаясь. Она чувствовала его тепло, сердце билось ровно под ее ладонью. Но она понимала, что покой обманчив.

Он видит в ней мать.

Оливер любил Марию. Услышать подтверждение из его уст, в темноте, что он принимает ее за другую. Это было как пощёчина.

Изабелла осторожно выскользнула из его объятий, чтобы не разбудить. Он заворчал во сне, потянулся к ней, но не проснулся. Она села на холодный земляной пол, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Найдя под платьем амулет, прижала амулет к губам.

— Зачем ты привела меня к нему? — прошептала она, обращаясь неизвестно к кому — к матери, к Элегуа, к самой себе. — Зачем открыла эту дорогу, если в конце не я?