Оливер пришел в себя от резкого толчка и обнаружил, что лежит на дне лодки, уткнувшись лицом в мокрые доски.

— Оливер… — услышал он хриплый, сорванный шепот Изабеллы. — Проснись, Оливер.

Она сидела на банке, вцепившись в тяжелые деревянные весла. Ее руки дрожали от усталости, муслиновое платье, испачканное кровью, — возможно, его собственной, — порвалось на плече.

— Я перетянула рану, но плохо. Повязка сползает. Ты можешь сделать что-нибудь сам?

Он, стиснув зубы, оперся здоровой рукой о борт и сел. Его шатало, перед глазами плыли серые круги. Если они останутся на воде до темноты, солнце и потеря крови добьют его, а Изабелла останется один на один с океаном, и не дай Бог их отнесет от берега.

— Отпусти… — Он с трудом ворочал пересохшим языком.

Перебравшись на среднюю банку, Оливер сел рядом с Изабеллой и перехватил здоровой рукой весло. Изабелла, поняв его замысел, изо всех сил вцепилась в другое. Это была безумная, изнуряющая работа. Оливер греб, вкладывая в каждый гребок остатки своих сил.

Течение Наветренного пролива, коварное и быстрое, подхватило маленькую шлюпку и поволокло ее прочь от торгового пути, прямо к скалистым, поросшим густым кустарником берегам Ямайки. Карибское солнце поднялось к зениту, прожигая затылок, и теперь море слепило глаза белыми бликами, а воздух дрожал от зноя, а соленые брызги, попадая на кожу, мгновенно засыхали белой, зудящей коркой.

Шлюпку крутило течением уже не меньше часа. Здоровое плечо ломило от однообразных движений. Раненая рука висела вдоль тела тяжёлой бесполезной плетью. Каждый толчок весла отдавался болью под ключицей, но он грёб молча, ведь останавливаться было нельзя.

Кровь уже не хлестала, как на палубе, но ткань рубашки прилипла, пропитавшись вонючей влагой. Иногда он чувствовал, как по пальцам снова медленно течёт тёплая струйка, тогда он сильнее сжимал челюсти и продолжал грести.

Изабелла старалась как могла. Весло в её руках ходило неровно, поэтому шлюпку то разворачивало боком, то уносило обратно к рифам. Он видел, что она злится.

— Оливер, прошу, — в который раз начала Иза, — отдай весло. Боже правый, ты умрешь от потери крови! Ты очень бледный.

— Не начинай.

— Ты сейчас в воду упадешь. Элегуа, — вдруг произнесла она и заговорила на языке матери.

Изумление кольнуло его под ребро. А он считал, что она все забыла. Как же плохо он ее знал!

Шлюпку снова качнуло. Перед глазами на мгновение потемнело. Оливер медленно выдохнул сквозь зубы и заставил себя сосредоточиться на береговой линии. Впереди тянулась узкая полоска песка между скалами и густыми зарослями, и очевидно безлюдная: ни дымка, ни какой-нибудь хибары.

Рэкхем не так просто выкрикнул под конец о недовольных. Оливер, как и Калико, тоже хорошо знал Ямайку, чтобы доверять любому встречному на побережье. Особенно сейчас.

— Туда, — хрипло сказал он.

Изабелла обернулась.

— Я вижу.

Они подошли к берегу только с третьей попытки. Течение упрямо относило шлюпку вдоль рифов. Лодка двигалась медленно, толчками, преодолевая сопротивление прибрежной волны, пока ее нос наконец с глухим, мягким стуком не врезался в песчаную отмель пустынного пляжа, а днище с неприятным скрежетом ткнулось в песок.

Оливер перевалился за борт, намереваясь подтянуть лодку, но ноги сразу подкосились. Он рухнул лицом в набегавшую пену, чувствуя, как прохладная соленая вода на секунду обожгла лицо. Оливер попытался подняться. Он успел схватиться за борт, и всё равно тяжело рухнул коленом в воду. Перед глазами вспыхнули чёрные пятна. Рана в плече дёрнулась такой болью, что его затошнило.

Изабелла уже была рядом.

— Оливер! Вставай, пожалуйста, вставай! — ее голос доносился откуда-то издалека, заглушаемый шумом прибоя.

Он почувствовал её теплые и к удивлению сильные руки у себя под локтем.

— Не надо, — выдохнул он скорее по привычке.

Она только сильнее подставила плечо под его вес.

Берег под ногами качался хуже палубы. Вот так возвращение домой: он вернулся и едва не сдох в первый же час.

Изабелла почти тащила его вверх по берегу, он это чувствовал с унизительной ясностью. Её сбивчивое дыхание билось об его шею и скулу.

— Оставь, — пробормотал он. — Я сам.

— Замолчи. — Изабелла практически волокла его по мокрому песку, согнувшись чуть ни пополам.

— Оставь меня на берегу, — прохрипел он, чувствуя, как сознание снова ускользает. — Иди одна. Ищи дорогу на Кингстон.

— Нет!

В зарослях мелькнуло что-то тёмное.

Хижина. Да. Определенно лачуга стояла у самой кромки непроходимой стены мангровых зарослей. Старая, перекошенная, почти заросшая лианами. Возможно, ею пользовались рыбаки или беглые рабы-мароны — на Ямайке таких мест хватало. Лишь бы не контрабандисты, их появление им сейчас нужно меньше всего.

Изабелла втащила его внутрь сквозь узкий проем. Он тяжело опустился у стены, чувствуя, как затылок ударяется о дерево, и на секунду ему стало хорошо просто от того, что больше не нужно идти. Иза без сил упала рядом на земляной пол. Оливер жадно хватал ртом воздух, пахший старым деревом, золой и сыростью и наблюдая, как крыша медленно вращалась.

А потом он увидел ее лицо и ощутил ладони на лице. Она склонилась. Ощущение ее прохладных губ на его заставило задержать дыхание.

— Как ты? — спросила она, разорвав поцелуй.

— Нужно было оставить тебя в Лондоне, — Он шевелил треснувшими губами, и не верил, что говорит эти безусловно жестокие слова. Но жестокость и забота порой идут рука об руку.

— Поступил бы так и был бы сейчас мертв. — Она провела ладонью по его мокрым волосам. Градины пота щипали брови и глаза. — Теперь моя очередь позаботиться о тебе, — твердо сказала Изабелла.

Она погладила его заросшие колючей щетиной щеки, уже продумывая, что ей следовало сделать. Она обвела взглядом хижину. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Но главное — здесь была хоть какая-то тень. В углу лачуги лежал старый, наполовину прогнивший холщовый тюфяк, наверняка набитый сухими водорослями, и потому не было бы разницы — спать на нем или прямо на досках или земляном полу. Оливеру с его раной предстояла тяжелая ночь, — подумалось ей.

Она прошла к другому углу со следами старого очага, обложенного почерневшими камнями, в нем валялись покрытые гарью высохшие раковины крупных моллюсков и колотый черепок от глиняной посуды. А потом ей повезло найти большой глиняный кувшин — пустой конечно же.

— Нам нужна вода. — Язык ворочался во рту, как колючий кошачий язык.

— Где-то должен быть ручей. Ты еще помнишь, как найти воду? — Оливер тоже хрипел, как песка наелся.

— Я найду.

Она взяла кувшин, но перед выходом потуже перетянула его рану. Ее рваный подол оголял одну коленку, и она почувствовала, что успела занозить ее.

Оливер откинулся на стену, закрыл глаза. Его дыхание было неровным, прерывистым, но он хотя бы не терял сознание.

— Не ходи далеко, — сказал он, не открывая глаз. — Если через час не вернёшься… я приду за тобой.

— Ты даже встать не сможешь.

— Смогу.

Она вспомнила, с какой бараньей упертостью он избегал ее на корабле, и поняла, что да — сможет.

— Ну… С твоим упрямством, чем черт не шутит?

— Иза… — как будто с укором выдохнул он.

Она лишь раздосадовано покачала головой.

— Ты не должна была подниматься наверх.

Изабелла резко выдохнула.

— Да. Но. Ты ведь понимаешь, почему не смогла.

Он отвел глаза.

— Впрочем ладно, — хрипло сказал он. — Вероятно, если бы ты этого не сделала, мне бы пришлось драться, а уже устал к этому моменту.

— Хочешь сказать, все к лучшему?

— Или к худшему… Зачем гадать?

Он развернулся к ней лицом, и она не смогла прочесть, что таилось в его серых глазах.

— Я скоро вернусь, Оливер.

Джунгли Ямайки это не английский ухоженный парк с аллеями и подстриженными кустами. А дикая, первобытная чаща, где лианы свисали с ветвей, словно зелёные змеи, и корни деревьев выползают на поверхность, образуя причудливые ступени. Тяжелый влажный воздух пропитался запахами гниющих листьев, цветущих лиан и чего-то сладковато-приторного, отчего кружилась голова. Так могли пахнуть желтые кувшинки, а им нужна вода, чтобы расти.

Да, она вспомнила запах. В детстве она бродила по таким же зарослям вместе с матерью, собирая травы для сантерии.

— Элегуа, — прошептала Изабелла, касаясь амулета на груди. — Ты открываешь дороги. Открой мне дорогу к воде.

Она сделала несколько шагов в глубь леса. Кувшин, даже будучи пустым, казался неподъемным. Мышцы так и ломило после упорной борьбы веслом с волнами и течением. Ноги в тонких туфельках вязли в прелой листве. Она была здесь, совсем одна, в лесу, который мог скрывать что угодно — и змей, и беглых рабов, и контрабандистов.

Она пошла вниз по склону, туда, где земля казалась более влажной. Мать учила её: вода течёт вниз, даже ручей, даже маленькая лужица под корнями дерева — всё скатывается к подножию холма. А еще она учила смотреть в оба куда идешь и помечать путь, так что она заламывала ветки по ходу.

Ветки цеплялись за волосы, за юбку. Пришлось остановиться. Она оторовала от нижнею юбки еще две полоски, одной перевязала кудри. Длинный подол сзади кое-как подоткнула под третью, которую повязала на манер пояса. Изабелла подняла руку, чтобы защитить глаза, и почувствовала, как пальцы наткнулись на что-то липкое — паутина. Она передёрнула плечами, стряхивая невидимые нити, и пошла дальше.

Наконец она услышала звук, довольно тихий, едва различимый, но самый прекрасный звук на свете: звук журчания воды!

Она ускорила шаг, почти побежала, забыв об осторожности. Она едва не споткнулась о корень, но успела схватиться за ствол дерева. Глина кувшина стукнулась о ствол, но не разбилась.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе, мама.

И вышла на маленькую, скрытую лианами полянку. Ручей был узким, не глубже ладони, но быстрым. Вода струилась по камням, прозрачная, холодная на вид, над ней вились стрекозы с синими, как карибское море, крыльями. Где-то в ветвях заливалась птица.

Изабелла опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями, поднесла к губам и сделала глоток. Вкус был странным — землистым, с лёгкой горчинкой, но это была вода, и притом обжигающе ледяная. Она пила долго, захлёбываясь, чувствуя, как благодатное влага растекается по пересохшему горлу, смывая соль и горечь.

Потом она погрузила кувшин в ручей. Глина потемнела, набирая тяжесть. Пузыри воздуха вырвались на поверхность с приглушённым бульканьем. Изабелла ждала, пока кувшин наполнится до краёв, и с трудом подняла его. Мокрый, скользкий, он весил теперь не меньше стоуна. Плечо заныло от напряжения.

Медленно, осторожно, переставляя ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях, она шла назад в хижину, внимательно следя за дорогой, отыскивая сломанные веточки. Ветки снова хлестали по лицу, но теперь она пригибалась, обходила их. Кувшин то и дело норовил выскользнуть из ослабевших пальцев, и Изабелла то и меняла руки, перехватывая его от одного плеча к другому.

Когда она наконец увидела сквозь просветы в листве крышу лачуги, ноги её задрожали. Она ввалилась внутрь, чуть не уронив драгоценную ношу.

— Я… я принесла, — выдохнула она. Поставила кувшин и достала черепок из очага. Промыв как следует, налила в него воды.

Она опустилась на колени и осторожно приподняла его голову. Ее пальцы, испачканные сажей и кровью, были теплыми и дрожали, когда она поднесла к его сухим губам обломок глиняного черепка, наполненный водой. Оливер сделал несколько жадных глотков, и снова бессильно откинулся назад.

Она потянула за узел окровавленного жгута. Рубашка прилипла к ране. Понадобилось какое-то время, чтобы размочить ткань и освободить место ранения. Он не удержал короткого хриплого вдоха, когда ткань отлипла от раны.

Изабелла замерла — рана выглядела хуже, чем она надеялась. Сабля Рэкхема скользнула по плечу и рассекла руку выше локтя: не смертельно, но глубоко.

Изабелла побледнела, но не стала отбирать у Оливера остатки сил своей паникой.

— Я смогу найти травы, которые снимут воспаление.

Она прижалась губами к его лбу, он был горячим — у него началась лихорадка.

— Не надо трав. Надо в город.

— Солнце уходит в закат. По темноте нам не дойти.

Он болезненно поморщился.

— Я могу идти и в темноте.

— Нет. Мне придется тебя тащить. Ты слишком тяжелый, и я устала. — Она с расстановкой отчеканила: — Мы заночуем здесь.