Припарковав машину на обочине тихой улочки на окраине поселка, Суздальцев вылез из нее, прошел метров пятьдесят по узкому переулку и очутился на залитой солнцем улице Просторная, где некогда жила его семья. Здесь деревянные хибарки, как бы стесняясь самих себя, прятались за посаженными по обеим сторонам деревьями.

Он остановился возле чугунной решетчатой калитки, толкнул ее, зашагал к дому с ветхими резными наличниками на окнах, с уютной верандой, сплошь увитой красно-белыми колокольчиками. У входа грелся на солнце пушистый кот. При приближении чужака он лениво поднял голову, потом посторонился, улегся на траву и вновь погрузился в дремоту.

Суздальцев поднялся на веранду, нажал на кнопку звонка и стал ждать. Через минуту дверь, проскрипев, открылась, и перед ним предстала маленькая, юркая, сухонькая старушка в черном переднике. Он с трудом признал в ней свою бывшую учительницу математики Стефаниду Евсеевну Садкову. Она некоторое время изучающе разглядывала нежданного гостя и вдруг распростерла руки для объятий.

— Сашенька, ты ли? — улыбка осветила ее уже поблекшие голубые глаза под аккуратно уложенными седыми волосами.

— Он самый, — не скрывая радости от встречи, отозвался Суздальцев.

Она взяла его за руку и увлекла в дом. Старушка усадила своего бывшего ученика за стол в скромно, но с хорошим вкусом обставленной горнице, тут же захлопотала и стала угощать его чаем с вареньем. Разумеется, не обошлось без разговора о днях давно минувших. Она даже вспомнила, как этот, теперь уже почтенный мужчина с доброй сединой, мальчишкой гонял со своими сверстниками мяч возле ее дома и однажды разбил стекло.

— Но ты, кажется, не для этого пожаловал ко мне сегодня? — с легкой иронией заметила Стефанида Евсеевна. — Давай выкладывай.

Суздальцев в общих чертах рассказал о своих заботах, о судьбе несчастного Эдварда, о его возвращении из колонии строгого режима, о том, что отец отказался принимать его в свой дом.

— Жаль парня, — она тяжело вздохнула. — Всю душу вымотал из него проклятый Рем. При таком отце любой сын, даже самый смиренный и простодушный, взорвался бы яростью и решился на самый отчаянный шаг.

— Вы так думаете?

— Чувствую, что парня зазря засадили.

— И мне иногда кажется, однако при аресте он даже не собирался оправдываться. Другой на его месте, стиснув зубы, отчаянно защищался бы, а он словно воды в рот набрал.

— А знаешь почему? Потому что сам выбрал тюремную камеру, чтобы подальше бежать от домашнего ада, — подчеркнула она, снова наливая гостю в чашку чай. — Раны, оставленные в прошлом, не скоро заживают… Он рос тихим, пугливым, даже как-то бочком передвигался, чтобы казаться незаметным. И вид у него был дебильный: такие рождаются от распутных и пьяных родителей. Ты, Саша, не мог знать, что Рем угробил свою первую жену-красавицу. Не от хорошей жизни она наглоталась димедрола и прямиком отправилась на тот свет. А Глория… Буквально через неделю после смерти жены этот изверг привел прямо с вокзала красивую, ладно скроенную молодую женщину и держал у себя как наложницу, с которой мог делать буквально все, что ему вздумается. Познав истинную суть Рема, Глория несколько раз сбегала от него, но всякий раз он возвращал ее обратно. Чтобы этого больше не повторялось, он пристрастил ее к выпивке и наркотикам, и она уже не выходила из состояния депрессии. Глория и родила Эдварда. Вся ее беременность протекала под диагнозом “алкогольная интоксикация” и поэтому произвела на свет уродливого мальчика. У новорожденного не было твердого неба, он не мог сосать материнскую грудь — захлебывался… Ну, а что было потом, ты сам прекрасно знаешь.

— Поэтому Эдвард выбрал тюрьму?

— Только поэтому. Ведь он был еще совсем мальчишкой, и любая невзгода представлялась ему вечной бедой. Ему и в голову не приходило, что страх этот когда-то может пройти. Поэтому он, словно затравленное и испуганное животное, бежал от домашнего ада на Волчьи холмы, будто там, и только там, было его спасение. Словом, он вкусил все горести детства и юности. Такой, конечно, может от безысходности, ревности и накопившейся в нем ярости зарезать мать с любовником. Но он этого не делал. Точнее, не мог сделать.

Время от времени прихлебывая чай, Александр Захарович сосредоточенно слушал Стефаниду Евсеевну, и перед глазами почему-то возникал образ Дениса. А ведь этот не по годам хваткий, толковый и добродушный мальчуган может повторить горькую судьбу Эдварда, если вовремя не пресечь на корню его ярую неприязнь к Феликсу, не растащить их по разные стороны. Подумалось Суздальцеву и о том, что слишком много расплодилось и расползлось по матушке-Земле таких, как Рем. Благодаря им, их разрушительным деяниям, миллионы младенцев уже в утробе матери питаются спиртным, героином и прочей гадостью и по воле своих создателей обречены на физиологический и генетический брак.

— Ты уж извини меня, Саша, но ты сам смалодушничал, когда вел дело Эдварда, — продолжала Стефанида Евсеевна, — потому что не довел расследование до логического конца. Иначе знаешь на кого бы вышел?

— На кого?

— На весьма изворотливого и вальяжного хлыща по имени Феликс Казарин. И он, и его сообщник Рем Веригин — лживые и порочные создания, готовые пойти на любую подлость ради личного благополучия. Кстати, после тебя Феликс тоже учился у меня. Его пришлось отчислить из школы.

— За что, интересно?

— За тлетворное влияние на сверстниц. Я вот что скажу: Феликс дегенерат по рождению, он многим доставлял неприятности в молодые годы. Девочки были необходимы ему, как опиум наркоману. В свои пятнадцать лет он похитил одноклассницу, которую позже обнаружили обезумевшей от ужаса. Он изнасиловал ее совершенно гнусным образом. Ее родители настояли на отлучении юноши от школы, и директор, чтобы не придавать этот свершившийся факт общественной огласке, вынужден был отчислить его. Мерзопакостный тип! Ты не мог знать, но он тогда, когда ему было чуть больше двадцати, похаживал к Веригиным, тоже к Глории приставал. Мне из окна все было видно, как на ладони. Срам какой! Рем молча взирал, как тот увивается за его кралей. Фу, какая гадость! Не дом, а помойка… Даже могу предположить, что это он тогда заколол Глорию с любовником, а обвинили в этом Эдварда.

— И Рем на все это спокойно смотрел?

— С полным одобрением, потому что в выигрыше оставался: одним махом избавлялся и от Глории, и от сына.

Следователь тяжело перевел дух.

— Обидно, что я вынужден иметь дело с такими подонками, но в моем положении иначе нельзя. Издержки производства… Какой сейчас Рем?

— По-прежнему тяжелый человек, живет уединенно, ни с кем не разговаривает, никого к себе не подпускает. Зато, как и прежде, слывет праведником: в церковь по выходным похаживает, у алтаря крестится, свечку ставит, во время службы прислушивается к проповедям… А я так думаю: Бог должен быть не в церкви, а в человеке. Впрочем, черт с ним, этим оборотнем. Скажи, Саша, ты уже видел Эдварда после заключения?

— Видел.

— Ну и каков он сейчас?

— Он в трезвом рассудке, но, думаю, у него душа больна.

Видя, что этот разговор озадачил Суздальцева, она спросила:

— Скажи, чем я могу тебе помочь?

— Проследите эти дни за домом Рема, и если заметите что-то подозрительное, дайте мне знать.

Он записал номер своего телефона.

— Что конкретно тебя интересует?

— Ну, скажем, встречается ли Рем до сих пор с Феликсом, не проявляются ли в его поведении какие-то странности, нервозность.

— Хорошо, — кивнула она.

Суздальцев пожал ей руку и вышел из дома.

Заведя патрульную машину, он медленно поехал, осмысливая дорогой высказывания Садковой. В чем-то упрекал себя, в чем-то пытался разобраться. “Не ты ли, Захарыч, — спрашивал он себя, — всегда пытался доказать, что есть два правосудия: то, которое всегда к услугам власть имущих, и то, которое порождается возмущенной совестью порядочных и законопослушных людей, тех самых, кто из-за несовершенства уголовного кодекса вынужден прибегать к самосуду? Что же касается непосредственно Эдварда, то тут выбор сделан: я употребляю все свои силы и знания, чтобы защитить эту бедную, заблудшую душу!”