В ожидании вечера Эдвард не выходил из сарая. Ложился на софу, задумчиво глядел в облезлый потолок, а внутри бурлил и клокотал вулкан ярости, готовый лавиной обрушиться на весь поселок с его маскарадной сутью. В сознании продолжали набатом пульсировать слова: “Изничтожь, изжарь его, освободи мир от демона!”

Несколько раз ломился в дверь Денис, но Эдвард не решался пускать его. Как объяснить парнишке, что хижина и Маугли покорились злой силе, что придется расстаться с мечтой, с тем, к чему тот прикипел всей своей юной душой — с лесной жизнью. И произошло это тогда, когда добродушный мальчуган стал составной частью его существа, источником его благоразумия и здравого смысла.

Только к вечеру, когда кулаки Дениса еще настойчивее заколотились по двери, чуть не сорвав ее с петель, он поднялся и впустил парнишку в сарай.

— Заходи, друг мой, — Эдвард попытался улыбнуться, но улыбка получилась неживой, вымученной. — Я тут немного прикорнул… Решил отлежаться, придти в себя перед дальней дорогой.

— Вот как! — пара изумленных глаз вцепилась в лицо Эдварда. — Ты так просто решил покинуть поселок, не предупредив меня?

— Так надо, — с грустью вымолвил Эдвард. — Мне не очень-то по душе покидать тебя, наш поселок, потому что на земле нет более зачарованного места, где ты родился, с которым ты связан прочными корнями. Но на то и дана каждому единственная жизнь, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению.

— Своим ушам не верю, — на смугловатое лицо мальчика наползли угрюмость и обида. — Ты ли это, Эд, или в тебе поселился другой человек?

Вместо ответа Эдвард прошел в глубину комнаты, к видеоаппаратуре, достал из тумбочки плоскую цветную коробочку и протянул парню.

— Возьми. Это подарок от меня.

— Что это? — приняв коробочку, Денис продолжал глазеть на него непонимающими глазами.

— Видеокассета. Только, пожалуйста, посмотри ее не раньше завтрашнего дня.

— Хорошо, — кивнул мальчик. — Но почему уходишь? А наша дружба? А наша мечта о ночной вылазке на графские развалины за сокровищем?

Эдвард знал, что пришел конец их дружбе. Признание горькое: ведь Денис проник в его душу, как наркотик проникает в живую материю. Только не дай Бог, чтобы парнишка после расставания впал в хандру, только бы не вкрались в него чувства ненависти, злости и черствости! Впрочем, хорошо, что удалось вырвать юнца из цепких тисков той мрачной среды, которую хотел навязать Феликс. Теперь слово за ним, Эдвардом, теперь он сам должен освободиться от оков, навязанных ему судьбой, последовать заклинанию Глории.

— Почему ухожу? Потому что здесь я чужой.

— Но ты нужен мне.

— Ты уверен?

Эдвард почувствовал, как его локоть стискивают пальцы мальчика.

— Уверен.

— Почему?

— Просто мне кажется, что между нами проскочила искра — искра взаимной привязанности. И если я останусь без друга, мне будет плохо. Очень плохо…

Эдвард понимающе сжал руку мальчика, лежащую у него на локте.

— Как мне в детстве?

— Как тебе в детстве.

Эдвард, не отрываясь, смотрел в детское лицо, такое доверительное и наивное. Его бросило в жар от столь искреннего признания Дениса, горло сдавливало чувство признательности и нежности к мальчишке. Он заморгал, стараясь прогнать слезу.

— Но я должен, Денис. Кроме дружбы у человека есть еще долг перед своей совестью. Я его исполню и, если даст Бог, мы снова свидимся.

Он надел пиджак, взял саквояж, и они вышли во двор. Эдвард запрокинул голову к небу: в легких вечерних сумерках оно было ясным — дождь не ожидался.

— Когда свидимся? — Денис дернул его за локоть.

Эдвард остановился. Несколько секунд он молча смотрел на мальчика, потом поставил саквояж на землю.

— Денис, я не скоро вернусь. Я больше вообще не вернусь в поселок. Глубокая печаль заострила черты лица мальчика, согнула его хрупкие плечи: Эдвард оставлял его наедине со своей хандрой. Губы Дениса дрожали, из широко раскрытых глаз потекли слезы. Поселок.

— Никогда? — озадаченно уточнил Денис.

— Никогда. Я уезжаю насовсем.

— Почему? Ты больше меня не любишь?

Увидев слезы, Эдвард склонился над мальчиком и взъерошил пальцами его кудри.

— Люблю, Денис. Ты здесь ни при чем. Но порой жизнь складывается не так, как хочется.

Мальчик импульсивно крепко обнял Эдварда за шею.

— Не уезжай. Я буду по тебе скучать.

Эдвард прижался щекой к его щеке.

— Я тоже буду очень скучать, Денис. Ты должен понять меня и вести себя как взрослый.

Он взял в руку саквояж и выпрямился. Глаза Дениса, устремленные на друга, излучали откровенную печаль.

— Я должен спешить.

Миновав ворота, они вышли на улицу и чуть было не столкнулись лицом к лицу с Миленой, возвращавшейся с работы. Увидев в руках Эдварда саквояж, она с некоторой долей удивления спросила:

— Куда собрались?

— Дела позвали, — Эдвард пожал плечами.

Милена вопрошающе посмотрела на него, и он почему-то вдруг почувствовал себя страшно неловко в ее присутствии: в ее взгляде он прочел сдержанное раздражение.

— Постарайтесь успеть к ужину, — холодно предупредила она, опечаленная тем, что ее размеренной жизни пришел конец.

Эдвард в ответ неопределенно кивнул, стараясь не выдавать своего волнения.

— Я починил вам холодильник и стиральную машину, — сказал он. — Можете пользоваться.

— Спасибо, — она одарила его натянутой улыбкой и, больше не говоря ни слова, направилась к дому.

Расставаясь с Денисом, Эдвард пожал ему руку, выразив тем самым признательность Всевышнему, который послал ему искреннего и добродушного друга. Потом он прижал к себе мальчика, поцеловал его в лоб и пошел, чувствуя, как у него сжимается сердце.

Пройдя несколько шагов, он обернулся, вскинул руку в прощальном салюте, и его голос хрипло прозвучал в еле подвижном воздухе:

— Прощай, друг!

Вскоре он скрылся из виду.

Эдвард шел мимо витрины аптеки, мимо химчистки, мимо приземистого здания школы, мимо безликих жилых домов, стыдливо спрятанных на задворках поселка, и ему казалось, что отовсюду на него с ненавистью и отвращением смотрят глаза…

Вдруг неведомая рука провидения погнала его агрессивно и слепо, как человека в тяжелом опьянении, на другой край поселка. Теперь ничто не могло остудить кипевшую в нем болезненную энергию. Он даже испугался, что Суздальцев опередит его — первым явится к Рему и предъявит ордер на арест.

В эти минуты Эдвард особо явственно сознавал, какую сумятицу внес отец не только в его жизнь, но и в жизни тех, кто окружал его, и его еще пуще стали донимать кошмары, в которых он словно воочию видел, как совершает то, к чему неумолимо толкали неведомые силы. Он точно знал, что хочет, почему и что именно для этого должен совершить — без колебаний, как если бы ему пришлось выбирать одно из двух — штормовое море или стоячее болото.

Двор, как и прежде, выглядел зловеще заброшенным, уединенным, неухоженным, казалось, он затаил в себе угрозу. Эдвард пнул ногой входную дверь дома, но та даже не шелохнулась. Тогда он яростно заколошматил по ней что было сил кулаком, но внутри по-прежнему было тихо. Не долго раздумывая, он пересек двор, отпер дверь в ветхий деревянный сарай, проник внутрь. Устроившись возле входа, затаился.

Он прожил трудное, мучительное время в ожидании отца, словно боясь, что вымученная в нем решимость растает, как снег от дождя. Хозяин дома появился поздно, когда луна светила ярко, бросая свои призрачные блики на окружающий мир. Оглядевшись по сторонам, он пересек порог двора, запер за собой калитку и бесшумно направился к дому.

Выждав, когда за ним закроется дверь и в окнах вспыхнет свет, Эдвард покинул свое укрытие и, словно крадущаяся рысь, проскользнул в прихожую и лицом к лицу столкнулся с отцом.

— Откуда ты снова свалился на мою голову, урод! — гаркнул Рем и его глаза враждебно пробежали по лицу и одежде сына. — Убирайся, мерзкий щенок!

Эдвард с изумлением смотрел на отца и молчал, чувствуя при этом, как в нем закипает шквал темной энергии — сокрушительной, неуправляемой.

— Что уставился как истукан? — теперь голос Рема был созвучен рычанию цепного пса. — Прочь, если тебе еще дорога жизнь!

Эдвард пытался выглядеть спокойным, хотя это у него плохо получалось.

— Уйду, не беспокойся. Но прежде ты выслушаешь мой приговор. Теперь я знаю, что в твоих жилах течет дьявольская кровь, а значит, в тебе нет и никогда не было веры в Бога, как бы ты не обставлял себя образами святых и не поклонялся кресту, который ты носишь. У дьявола плохи шансы на то, чтобы когда-нибудь достичь искупления. Это ты…

— Сгинь! — снова взорвался Рем и схватил обеими руками за ворот рубахи Эдварда. — Убью тебя и даже глазом не моргну.

— Это ты пустил меня по кругам ада, наполнил мое сердце гневом и ненавистью, — продолжил свою мысль Эдвард. — И я должен покончить со злом. Оно, как проклятие, витает над тобой и этим домом…

Кровь кинулась ему в голову, затмила рассудок. Его глаза впились в свою жертву, как два свирепых, безжалостных огня. Вне себя от ярости он с остервенением оттолкнул отца и отвесил ему прямым правым ударом, после которого тот с хриплым стоном рухнул, как сноп, и, ударившись головой об угол массивного стола, тут же отключился.

Рем лежал лицом вниз. Его скрюченные пальцы были погружены в ворс напольного ковра. Эдвард нащупал артерию — она еле пульсировала.

Он кинулся к комоду. Выдвинув верхний ящик, стал рыться в нем, выбрасывая на пол не заслуживающее внимания барахло, пока взгляд не остановился на альбоме в кожаном переплете. Листая его, в нем все больше воспламенялись смятение и негодование: вместо семейных фотографий взору представали снимки обнаженной Глории в различных позах, с затуманенными и отрешенными глазами. Эдвард стал в бешенстве рвать листы.

Поверженный Рем зашевелился, медленно и тяжело поднялся на ноги и внезапно попятился назад под напором страшного предчувствия, увидев в руке Эдварда газовый баллончик. Страх и ужас ему и прежде были знакомы, но тут он столкнулся с чем-то ранее не испытанным — его сердце будто обожгли раскаленным металлом и наполнили мучительным ощущением неотвратимой беды: на него в упор глядели глаза ярой ненависти.

Эдвард на секунду замер в нерешительности и… прыснул из баллончика в глаза Рема. Тот мгновенно обхватил лицо руками, задвигался вслепую, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь на ноги, осыпая при этом своего отпрыска потоком ругани и проклятий. Эдвард почувствовал, как ледяная дрожь пробежала у него по спине. Он бросился к саквояжу, достал оттуда плоскую флягу, откупорил ее дрожащими руками и обильно полил комнату бензином. Выбравшись из дома, он окатил горючим все выходы — дверь и окна. Зажег спичку и бросил. Пламя мигом вспыхнуло и в нос тотчас ударил запах паленого. “Смотри, Глория, — шептал он с рыданием в голосе, — я направляю его к тебе в преисподнюю на правый суд”.

Словно очнувшись от содеянного, он бросился прочь от жилища, окутанного огнем и зловещими воспоминаниями. В ушах звенело, ноги были как резиновые, сердце колотилось, дыхание вырывалось сквозь зубы с шипением. “Вот и все!” — пронеслось в мозгу.

На секунду он остановился и, обернувшись, увидел, что длинный огненный язык вместе с клубами удушливого черного дыма уже вырывались через кровлю и багровый отсвет пожара озарял двор и близлежащие дома.