На заре, когда мертвенно-бледная луна за рекой постепенно таяла, Эдвард, нервно покуривая сигарету, в скорбном молчании сидел на краю обрыва и смотрел как Меренка, подернутая легким туманом, катит свои воды за дальние холмы, и оттуда ветерок гонит к нему стадо облаков. Рядом тускло мерцал костерок. Губы его что-то шептали, жесты рук о чем-то говорили. Где-то под кронами деревьев, затаившись, ухала сова и мелодично щебетал дрозд. Жаворонок, вспорхнув над головой, взмыл в высь… Боже, как чудесен этот сказочный мир, щедро дарованный Творцом для людского благоденствия!

Он побросал в костерок сухие дровишки и задумчиво наблюдал, как языки пламени жадно поглощают их, медленно превращая в серый пепел. В багровом мареве одна за другой рождались картины прошлой жизни, и сердце будто сжимала чья-то безжалостна рука. Он снова один на белом свете, как и много лет назад, и к этой мысли придется привыкнуть. Но как? И тут коварная мысль кольнула сердце: хватит ли у него духу, чтобы утонуть в Меренке? И стоило ему подумать об этом, как в нем всколыхнулось второе “я”, и он услышал предостерегающий голос: “Брось раскисать и каяться, ты же познал не только горечь, но и радость…”. И перед его взором всплыл образ Дениса, к которому он прикипел всей душой с первых минут их неожиданной встречи, с которым делился своими сокровенными мыслями, с которым плескался в Меренке, строил хижину и ловил рыбу. Ему казалось, что он всегда любил этого бесхитростного белокурого парнишку с глубокими васильковыми глазами, и сейчас любит его так же сильно, будто знаком с ним с самого раннего детства.

В памяти вереницей замелькали лица Рема Павловича, Милены Кимовны, Феликса Петровича, Агафона Жмакина, Ады Акимовны, Александра Захаровича, и он почувствовал, что все они стали далекими, словно персонажи давно забытого приключенческого фильма, в котором орудовали хищники и их жертвы.

Солнце уже поднялось из-за деревьев, холмы засверкали в лучах первородного света, который существовал еще до сотворения мира, до того, как Творец отделил свет от тьмы, как бы утверждая: “Раз есть тьма, значит должен быть и свет!” И в эту чудесную, умиротворенную гармонию природы вдруг врезался рев двигателя. Заурчал, зафыркал и умолк у подножья холма. Хлопнула дверца машины. Сердце Эдварда тревожно заколотилось, обида комом подкатила к горлу. Он знал, что это приехали за ним, и не кто-нибудь, а тот самый следователь, кто уже однажды наградил его путевкой в колонию.

Выйдя на узкую тропу, которая змеилась по склону и терялась в лабиринте деревьев, Суздальцев медленно стал взбираться на вершину холма. Постепенно лес редел, по сторонам открывались поляны, залитые солнцем и напоенные ароматом полевых цветов. Между деревьями, стройными и высокими, с молочно-белыми стволами и такими же, как трава, бледно-зелеными листьями, дыбились серые валуны. Из глубин подсознания следователя всплыли туманные воспоминания о том, как в этих местах он когда-то бывал в свои юные годы. Теперь здесь обосновался Эдвард со своим другом-подростком. Суздальцев пытался найти оправдание Веригину-младшему, которого неведомые силы бросили на отчаянный шаг, но не мог. Ведь его недруги разоблачены и низвергнуты, а значит ничто теперь ему не угрожает. И невольно вспомнились откровения письма из колонии: “Видения приходят к нему с наступлением темноты. Раздражитель психики — паническое настроение, которое способно спровоцировать безумие и одержимость”. Видно, психиатры лечебницы хорошенько изучили внутренний мир своего пациента.

Так, размышляя, Суздальцев медленно брел по блестящей на солнце траве к вершине холма. Порой тропу пересекали ручейки, со звоном струящиеся в долину, и ему приходилось перескакивать через них, чтобы не замочить ноги.

Добравшись до хижины, точнее, до того, что от нее осталось, он постоял в задумчивости, осматривая сохранившиеся предметы быта. Из тумбочки выглядывала потрепанная книжечка — видно хозяин частенько читал и перечитывал ее. Это оказалось “Книга духов” некого Аллана Кардека. Следователь бегло полистал ее, иногда вчитываясь в отдельные места предисловия. Боже, неужели Эдварда интересует эта чушь, подумал он, этот вздор о жизни после смерти в раю, где земные мученики пользуются всеми благами: расхаживают в богатых одеяниях, питаются как земные короли, занимаются любовью?.. Не собрался ли Эдвард туда, где, по его разумению, есть такая недостающая ему вещь, как личное счастье?

Когда за спиной раздались звуки крадущихся шагов, Эдвард даже не шелохнулся.

— Любуешься панорамой Меренки? — услышал он голос Суз- дальцева.

— Да, — последовал еле слышный ответ.

— Хочешь, поговорим?

— Зачем?

— Пытаюсь понять, почему ты это сделал? — с оттенком сожаления произнес следователь.

Эдвард медленно повернул голову и через плечо посмотрел на Суздальцева глазами, в которых не было ни тени раскаяния. Потом достал сигарету и закурил.

— Почему сделал? — наконец проговорил он с холодком и достоинством. — Хотел избавить мир от мрази.

— Но он же приходится тебе отцом?

— Ошибаетесь, господин начальник, — я не мог быть сыном чудовища. Поэтому свел с ним счеты и ни капельки не сожалею об этом.

Суздальцев приблизился и сел рядом.

— Мы часто делаем то, чего нельзя делать. Когда мы поступаем неверно» то поначалу всегда считаем себя правыми и только потом считаем» что ошибались… Ты знаешь, что тебя ждет?

Наступила пауза, в течение которой они смотрели друг на друга. Наконец Эдвард сказал:

— Знаю. Но лучше быть своим среди своих, чем чужим среди чужих. Вы ведь прекрасно знаете, что не каждый, выйдя на свободу. становится свободным.

Обескураженный таким ответом, сыщик продолжал упрямо и задумчиво смотреть ему в глаза. Да, он смог привести расследование к логическому концу, но был бессилен погасить пламя клеветы о “злодеяниях” бывшего зека, охватившее весь поселок.

— Ошибаешься, Эд. Единственный способ избавиться от прошлого — это не бояться его. Ты же испугался, поэтому не смог обрести душевную свободу. — Александр Захарович горько усмехнулся: — Что ж, как говорится, дорога кончается тогда, когда ты этого захочешь.

— Судьба выдала мне билет в один конец этой дороги, — также высокопарно ответил Эдвард. — Мое место там, в том мире за колючей проволокой, а этот — только ссылка, место изгнания. — Он выбросил окурок и протянул следователю обе руки. — Защелкните наручники, сделайте мне такую милость, пока эти руки не натворили что-то пострашнее.

— И ты не боишься суда?

— Есть суд выше, чем суд людской. Там окончательный вердикт выносит Господь.

Суздальцев смотрел на своего пленника с горьким сочувствием, как смотрит отец в глаза нашкодившего сына.

— Обойдемся без наручников, — пробормотал он. — Пойдем, нас ждет машина.

Утром следующего дня Денис, удрученный неожиданным расставанием с Эдвардом, бесцельно слонялся по двору. Тягостное, неприятное чувство холодным комом стояло в его груди. Тоска согнула его плечи, затуманила выцветшую от солнца и ветра голубизну глаз. В таком состоянии его застала вернувшаяся с работы мама.

— Скучаешь? — спросила она.

— Правда, что Эдвард больше никогда не придет к нам?

— Правда. Ему посоветовали не приближаться к тебе.

— Почему?

— Говорят, он очень опасен.

— Неужели, мама, ты веришь этому?

— Не переживай, — в ответ она пожала плечами, на ее лице отразилось озабоченное и в то же время ласковое выражение.

— Я знаю, он вернется, — делая нажим на последнем слове, произнес Денис. — Он просто не может не вернуться ко мне. Скажи, что так и будет?

Мальчик смотрел на мать, ища сочувствия и понимания, но она отвернулась, избегая его взгляда, прошла в дом и тихо прикрыла за собой дверь.

И тут вспомнил Денис о подарке Эдварда. Он прошел в сарай, достал из тумбочки кассету и вставил ее в магнитофон. Нажал на кнопку и сел напротив телевизора. На экране вспыхнуло изображение Эдварда, и он услышал тихий, почти беззвучный голос:

“Прости, я ухожу, потому что призрак прежней жизни неотступно преследует меня, и я тщетно стараюсь разорвать оковы отчаяния, которое не течет, а бурлит во мне от негодования, от бессилия что-то изменить, нарушить, придать течению жизни истинное, а не фальшивое направление. Я был всем сердцем предан тебе, нашим холмам, нашей лесной жизни, и ты привязался ко мне. Нам было хорошо, но злым силам не по душе пришлась наша дружба. И они разрушили нашу хижину, отравили нашего любимого Маугли, отняли у нас мечту, надежду, упоительный покой… Кстати, я похоронил Маугли, возвратил его в лоно природы, в конечное пристанище всего сущего. Теперь рядом с памятной сосной вырос второй могильный бугорок. — После тягостной паузы, Эдвард продолжил: — Знай, мой юный друг, что зло проторило дорогу к людским душам, и если беззаботно взирать на его жестокие буйства, то гнев божий обрушится на нас и мы все окажемся в большой беде. Никогда не забывай об этом. Еще раз прости, Денис, что покинул тебя, что дверь в нашу лесную обитель захлопнулась по воле демонической силы. Но ты не унывай, у тебя все еще впереди. Тебя еще столько ждет! Я хочу, чтобы наш грешный мир восстал из руин лицемерия, злорадства и ядовитых слухов, и перед тобой открылась светлая, прекрасная дорога. Крепко обнимаю моего единственного друга. Твой Эдвард”.

Несколько раз Денис перекручивал магнитофонную ленту, заново включал кассету и вслушивался в простые и бесхитростные слова своего друга, видел, как у того по щекам катились слезы. Плечи у Эдварда были поникшими, веки дрожали от напряжения, глаза хранили выражение затравленного зверя.

Неожиданно денискины глаза затуманились и потемнели от глубокого уныния, потому что он окончательно умом осознал, что Эдвард бросил его. Бросил тогда, когда между ними утвердились доверие, согласие и взаимопонимание, когда чудесная сказка лесной жизни, казалось, навсегда сроднила их души. Внезапно он ощутил нестерпимое, изматывающее душу чувство неотвратимого одиночества: не стало Эдварда, хижины, Маугли — всего того, что связывало его с минувшими днями, которые больше не повторятся. Кроме Эда никто не мог его понять. Но теперь Эда не было рядом.

В нем что-то сломалось, и он, упав на колени, разрыдался, спрятав лицо в ладони.

Вновь всколыхнувшись, местные пересуды и кривотолки, затмевающие разум и будившие в людях страх, злость и жестокость, шальным вихрем закружились и заволокли Петровск: опасный маньяк наконец-то запутался в сетях правосудия, пойман с поличным в своем логове на Волчьих холмах, и жизнь вступила в прежнее размеренное русло. Гнетущему проклятию, которое, словно девятый вал, накатывалось на поселок, подавляя в людях благородство и вселяя в них уныние, наступил конец. Закон Вечной Справедливости во имя Божие, направляющий общество к добру, восторжествовал!

Из уст в уста передавали люди байки о кровавых злодеяниях Эдварда, предоставляя более самонадеянным умам задавать и разрешать загадки человеческой сути на его примере. Местная епархия определила и благословила на служение пастве нового настоятеля церкви. Вновь над Петровском разнесся колокольный перезвон. Он возвестил, что все в этом мире быстротечно и тленно, что жизнь, подчиняясь своим божественным заповедям и требованиям, продолжается, и позвал всех под своды храма, чтобы воздать хвалу Господу.

Никто даже не попытался разорвать паутину неясностей и упреков, которую сплели вокруг Эдварда злые языки, не попытался осознать, почему мир доверия, надежды и истины оказался таким хрупким.