Машина остановилась в лабиринте домов. Первым из нее выбрался Суздальцев. Он одернул на себе пиджак, помятый в дороге, и сухо буркнул:

— Ты, Генрих, со своими ребятами побудь здесь, в засаде, пока я буду заниматься делом. И не высовывайся, жди моего сигнала.

Тот тихо пробурчал что-то в ответ, открыл другую дверцу и тоже вышел из машины.

— И не самовольничать, — строго предупредил районный следователь. — Когда этот ирод выйдет от Ганеевых, цапните его и гоните в отделение.

— И что там с ним делать?

— Как что? В изолятор временного заключения! И не забудьте наглухо прихлопнуть за ним клетку. Постарайтесь, чтобы все было сделано как положено — без сучка, без задоринки.

Тем временем Феликс, пребывая в беспокойстве, сидел в своей излюбленной позе в кресле и, попивая из горла пиво, настойчиво убеждал Милену распрощаться с Эдвардом, уверяя ее, что тот вовсе не тихоня и безобидная овечка, за которую себя выдает, а само чудовище, в котором зреют зловещие замыслы.

— Весь поселок сейчас ополчился против этого опасного обормота, — говорил он, вздыхая. — Нельзя быть до того глухой, чтобы этого не слышать.

Милена не знала, как отреагировать на его слова. Она по- прежнему хотела, чтобы все оставалось как было: и чтобы Феликса не оттолкнуть от себя, и чтобы дружбу Дениса с Эдвардом не нарушить.

— Меня поражает твоя настойчивость, — возразила она с легким укором. — Эдвард нам не мешает. Пусть этот несчастный живет себе так, как жил…

Дверь отворилась, и в гостиную вошел Денис. Он сообщил, что приехал следователь Суздальцев и горит желанием встретиться с Казариным.

Милена попросила сына пригласить гостя.

— Я вам случайно не помешал? — спросил Суздальцев, когда переступил порог.

— Помешал! — зло гаркнул Феликс и заерзал в кресле.

— А это кто? — следователь с некоторой долей иронии кивнул в сторону Казарина.

— Феликс Петрович, — поспешила представить его Милена.

— Да, я Казарин, Феликс Петрович Казарин. — Он поставил бутылку на край стола, забросил ногу за ногу, переплел пальцы рук на груди и деловито спросил: — От этого вам полегчало?

— Что это вдруг ты занервничал? — Суздальцев посмотрел на него с деланно добродушной улыбкой. — Радоваться надо, что встретил старого знакомого. Дай-ка мне подумать… Так и есть, последний раз мы виделись лет двадцать назад. Ты тогда в строительной бригаде работал. Ну, вспомнил? Ты тогда тесно общался с Ремом Павловичем, у которого денег было больше, чем ума. Твой дружочек подкладывал свою Глорию под тех мужиков, кто больше бабок ему отстегивал. Вспомнил?

— Ну, допустим, — нехотя промямлил Феликс. — Что еще скажете?

— Сожалею, что вы с Ремом Павловичем так дешево отделались. Но, как говорится, платить за свои грехи никогда не поздно.

Прежде чем ответить, Феликс несколько секунд с изумлением смотрел на следователя.

— Какие грехи?

— Которых у тебя предостаточно, и тебе, хочешь ты этого или нет, придется выслушать меня в присутствии хозяйки этого дома. — Следователь перевел взгляд на Милену. — Кстати, где сейчас Эдвард?

— В сарае. Они там вместе с моим сыном.

Александр Захарович достал из кармана пиджака маленький блокнот и раскрыл его.

— Тогда разрешите, Милена Кимовна, в вашем присутствии задать несколько вопросов Казарину?

— Вы бы лучше приберегли их для шизика Эдварда, — небрежно парировал Феликс. — Он сейчас проводит воспитательную работу с Денисом. Подумать только, псих читает нравоучения мальчику.

— Оставим их временно в покое. — Суздальцев смотрел на него с возросшим интересом, занеся ручку над блокнотом. — Меня сейчас больше интересует твоя персона, Казарин. Скажи, где ты был в пятницу вечером, когда убили настоятеля церкви?

Феликс нахмурился.

— Вы меня подозреваете?

— Подозревать — моя профессия. А ты… Только не советую смотреть на меня волком и паясничать. Знай, что у меня масса средств воздействия на тебя. Если, конечно, юлить будешь. Итак, советую не терять времени.

— Ну, хорошо, — промычал Казарин. — В пятницу вечером я был в ночном кабаке.

— С кем?

Феликс, видя, что Милена напряглась, стушевался.

— Я вольная птица, поэтому с кем хочу, с тем и летаю по ночам.

— Мы проверили твое алиби. Ты действительно заезжал в пятницу в ночной бар в сопровождении уже немолодой женщины в голубой кофте и темно-голубых брюках. Но это не освобождает тебя от подозрения, так как ты появился там через четыре часа после совершения преступления.

Феликс промолчал.

— Ладно, пойдем дальше, — произнес Суздальцев и сделал новую запись в блокноте. — Посещал ли ты Рема Павловича накануне убийства отца Романа?

— Нет.

— Уверен? — следователь продолжал что-то черкать в блокноте у себя на коленях.

— Как в том, что я жив и невредим.

— Имей в виду, что твои показания будут учтены при судебном разбирательстве.

— Мне нечего скрывать от следствия, — категорично бросил Феликс. — Я чист перед законом…

И тут он осекся, встретив на себе холодный, даже жесткий взгляд Суздальцева. Феликс снова глянул на Милену, которая все это время не проронила ни слова. Она явно нервничала — ее выдавало напряженное выражение лица. Надо срочно сочинить новую, правдоподобную легенду, решил он, и снова бросился в атаку.

— Спросите любого в поселке, и он скажет, что убийство настоятеля церкви — дело рук вашего подопечного. Вы не должны игнорировать этот вполне очевидный факт. Кстати, он и на меня покушался.

— Ты хочешь сказать, что Эдвард пытался убить тебя?

— Вот именно. Он покушался на меня на берегу, у Волчьих холмов, и я чудом унес свои ноги. Поэтому считаю, что он очень опасен для окружающих, и его следует изолировать от общества. Его природное безумие неизлечимо, по нему скучает дурдом. Кстати, где найден обгорелый труп? Все там же, на Волчьих холмах, где этот закоренелый дебил поставил хижину. Другой вопрос: кто в нашем поселке так люто ненавидит священнослужителей? Только этот антихрист. — Феликс обернулся к Милене. — Скажи, разве он принародно не признавался в своем откровенном неприятии церковников?

— Да, — проговорила она с холодком, — он как-то выразил проклятие в адрес духовенства.

— Вот видите! — страстно воскликнул Феликс. — А если к этому прибавить и то обстоятельство, что этот шалопай страдает психическим расстройством…

Александр Захарович бегло посмотрел на Милену, затем снова уставился на Феликса.

— Ты хочешь сказать, что неприязнь Эдварда к отцам церкви подвигла его на убийство?

— Вот именно! — выпалил Феликс.

Суздальцев знал, что при всей своей откровенной набожности, Эдвард отрицательно относился к религии, ее проповедникам и ничего предосудительного в этом не видел. Больше того, он с некоторых пор стал разделять эти взгляды. Ведь папской тиарой украшали себя отъявленные негодяи, именем Христа они вершили неправедный суд и творили изуверство, облачались в палачи и призывали к кровавым крестовым походам против иноверцев. Христианство само погрязло в грехах. А ныне, когда век большевиков канул в историю, оно снова проторило широкую дорогу для процветания религиозного культа и, якобы, нравственного прогресса. Только в православии, начиная с девяностых годов прошлого века, в России в несколько раз возросло количество храмов и их служителей, в то время как нравственность за этот же срок поубавилась в той же пропорции: убийства, грабежи, кровавые разборки, проституция и прочие пороки так и запестрели в криминальных досье и стали нормой нашей жизни…

— Почти убедил, — с притворным сочувствием заявил Суздальцев, закрыл блокнот и убрал его в карман. — Вот мы и поговорили, Казарин, выяснили, кто есть кто. А теперь я должен встретиться и побеседовать с Эдвардом.

— Идите и хватайте этого шизика, — запальчиво бросил Феликс. — Хватайте его, пока не сбежал.

Эдвард с Денисом смотрели по телевизору какой-то боевик, когда к ним присоединился Суздальцев. Он сообщил, что только что имел беседу с Казариным, и тот клятвенно убеждал, что не причастен к убийству настоятеля церкви.

— Врет он! — мгновенно отреагировал Денис. — Он очень плохой человек, самый плохой в поселке, от него только и жди беды.

Следователь с сочувствием посмотрел на мальчика, решив, что теперь вполне созрел задуманный план, и его пора привести в действие.

— Ты действительно горишь желанием навсегда избавиться от дяди Феликса?

— Хочу! — почти криком завопил Денис. — И если никто не поможет мне в этом, то я сам разобью ему голову.

— Даже так!

— Мой папа считал, что когда наглости не предела, надо по морде бить.

Ну, зачем так… Существует масса других, совершенно бескровных способов.

— Например?

— Ты видел на левом берегу Меренки роскошный особняк? Как минуешь перекидной мост, сразу увидишь — он выделяется среди прочих строений.

— Ну, видел, — пробормотал Денис, не понимая, к чему клонит следователь.

— Так вот. Мне стало известно, что этот особняк принадлежит некой Аде Акимовне Федяковой. Прямо сейчас беги туда и, как встретишь эту женщину, скажешь ей, что тебя послал за ней Феликс Петрович. Мол, он хочет срочно с ней повидаться. Назовешь адрес своего дома и приведешь ее сюда.

— И всего-то? — удивился мальчик.

— Не задавай больше никаких вопросов. Сделаешь все так, как велю, и, обещаю, дядя Феликс уже сегодня может навсегда испариться, и ты больше никогда не увидишь его наглую рожу. Усек?

— Ага.

— Ну, теперь беги.

Мальчик, воодушевленный возможностью избавиться от “друга семьи”, на какое-то мгновение замешкался, глянул на Эдварда, и когда тот мотнул головой, давая понять, что можно верить следователю, стремглав выбежал из сарая и изо всей мочи понесся в сторону Волчьих холмов.

Оставшись с глазу на глаз с Эдвардом, Суздальцев уютно расположился на софе и предложил Веригину-младшему присесть напротив для разговора.

— Пока не наступила развязка, — начал Александр Захарович, — хотелось бы быть с тобой предельно откровенным. Если, конечно, тебя волнует собственная судьба. — Он выдержал короткую паузу и, собравшись с мыслями, спросил: — Скажи, что ты сам думаешь о Феликсе?

Уже одно упоминание об этом человеке выворачивало всего Эдварда наизнанку, гнев и обида так и рвались наружу.

— Я не знаю, откуда изначально он взялся в нашем поселке, но могу поклясться перед Богом, что он сотворен разрушителем, совратителем, носителем сатанинских заповедей. Всю жизнь он хотел быть львом, на крайний случай голодным волком, чтобы его рев и вой пугали и приводили в смятение всех, кто послабее. Его проклятие пало на меня не сегодня, а в мои юные годы. Таких следует предавать анафеме, сжигать на костре или казнить на гильотине, чтобы они не совращали других… — Он, не моргая, не отрывал глаз от Суздальцева. — Вы просили высказать свое мнение об этом человеке, вот я и высказал.

— Мне до сих пор кажется, что он повязан тайным сговором с твоим отцом.

— Они два сапога пара. Только вот приязни между ними никогда не было.

Суздальцев решительно продолжал допытываться.

— Мне долгое время не давал покоя вопрос: кто совершил то страшное злодеяние, за которое тебе отвалили двадцать лет колонии?

Эдвард глянул на следователя с блуждающей ухмылкой, которая скорее омрачала, чем освещала его лицо. Его ненависть к отцу основывалась на старых воспоминаниях, о которых мало кто знал. И он, немного поколебавшись, решился высказать то, что его так сильно волновало и угнетало много лет.

— Двойное убийство, — голос его вдруг задрожал, а сердце наполнилось горечью и досадой, — на совести Рема Павловича, будь он трижды проклят! Я знал, что он вынашивал планы избавиться от моей матери, но долго не решался на роковой шаг. Думаю, ждал подходящего момента. Когда мужичок попался для Глории богатенький, с бумажником, набитым зелененькими купюрами, у него глаза разбежались от жадности, и он решился — зарезал обоих и таким образом избавился и от жены, и от этого богатея, как нежелательного свидетеля.

— А где в это время был Феликс?

— Рядом. Уверен, они ограбили свою жертву и поделили украденное.

— Но почему ты упорно молчал на допросе? — живо поинтересовался Суздальцев.

— А вы поверили бы? Не думаю. Все улики были направлены против меня. Главная из них, на которую клюнуло следствие, — отпечатки моих пальцев на ноже. Его я вырвал из груди матери, когда увидел ее откровенно обнаженную и окровавленную в постели. Это и стало главной уликой, определившей мою судьбу. — Суздальцев заметил, как от этих откровений Эдварда затрясло, а ярость опалила лицо. — Теперь я сожалею, что не воткнул этот нож в грудь отца, который украл у меня мать, украл мое детство, украл мою жизнь!..