Под покровом ночи Феликс достиг на автобусе особняка. Он выбрался из кабины, достал оттуда же увесистый чемодан и, миновав ворота, направился к крыльцу. Вытащив из кармана ключи, отпер дверь и, войдя в прихожую, задвинул засов. Первое, что бросилось ему в глаза, когда переступил порог гостиной, — изумленный взгляд Ады. Было чему удивиться — ее любимчик выглядел изнуренным, осунувшимся, одежда помята, рукава красной рубахи испачканы грязью.

— Что стряслось? — внезапно охваченная волнением, спросила она, продолжая оглядывать его с ног до головы.

Феликс, не сказав ни слова, прошмыгнул мимо нее, достал из бара бутылку коньяка, налил себе полбокала и с жадностью выпил. Ада не отрывала от него выжидательно-напряженного взгляда.

— Что стряслось? — снова, но уже настойчивей, прозвучал ее голос.

— Умоляю тебя, не спрашивай ни о чем, — почти взмолился он и, приблизившись, взял ее за локоть. — Потом все объясню. А сейчас помоги мне спрятать чемодан. И как можно скорее и надежнее.

В ее широко открытых глазах застыло настороженно-подозрительное выражение.

— Краденое? — она рывком выдернула руку и нервно задвигалась по комнате.

— Да и да! — вдруг вскричал он, и его лицо исказилось в злой возбужденной гримасе. — Я просто конфисковал кое-что у отца Романа… Конфисковал то, что нажито церковью на поборах от прихожан. Неужели тебе легче стало от этого признания?

Она сжала кулаки и на ее лице отразилось глубокое разочарование: разговор о замужестве придется отложить на неопределенное время. И так почти всегда: как только ей хотелось всерьез поговорить на эту тему, она наталкивалась на неожиданно возникающий барьер.

— И что тебе от меня надо?

— Ключи… — он протянул к ней руку. — Дай ключи от тайника.

Она даже не шелохнулась.

Терпению Феликса наступил конец: его пожирал гнев — гнев, граничащий с отчаянием. Видя, что она никак не реагирует на его просьбу, он кинулся к ней, зная, что ключи она постоянно держит в кармане халата, но она уперлась ладонями ему в грудь и резко вырвалась. Виден был бисер пота у нее на висках. Он догнал ее, вцепился в плечо и влепил пощечину. Она, вскрикнув, отскочила в сторону, потеряла равновесие и упала на пол. На ее глазах выступили слезы.

— Ключи, говорю! — снова угрожающе крикнул Феликс.

— Не делай мне больно! — ее нервы напряглись, она начинала бурно закипать от неукротимого гнева. — Не забывай, что ты находишься в моем доме. И вообще… — она тяжело поднялась с пола и с перекошенным от злости лицом разразилась проклятием: — Чтобы на тебя обрушилась божья кара! Что ты из себя возомнил, черт побери! Без меня ты никто, один из альфонсов, у которого за душой нет ничего, кроме гордыни!

Но Феликс был слишком сердит, чтобы обращать внимание на ее протесты. Он вывернул карманы ее халата и на пол со звоном выпала связка ключей. Ада закрыла лицо руками и истошно завопила, обрушив на него поток ругательств. Она дала ему слишком много воли, чтобы удержать подле себя, и теперь сожалела об этом.

— Я не позволю! — крикнула она и преградила ему путь к потайному подвалу. В глазах ее светилась решимость не уступать.

— Прячь ворованное где угодно, но только не у меня! Я не желаю быть замешанной в твоем криминальном деле.

— Замолчи! — прорычал он и ладонью зажал ей рот.

Она вырвалась и отскочила на расстояние.

— Если посмеешь… — задыхаясь, гневно воскликнула она, — если посмеешь, я выдам тебя.

— Выдашь? — он разразился истерическим смехом. — Не блефуй, милочка, не забывай, что и у тебя рыло в пуху…

Вдруг Феликс осекся. Он понял, что допустил оплошность, что ярость и грубые манеры плохие стимуляторы для усмирения Ады. Он посмотрел на нее потеплевшими глазами, рассчитывая привести свои расшалившиеся нервы в состояние покоя. Потом достал из кармана пачку сигарет и жадно закурил.

— Прости, Ада, — он поднял обе руки, как бы сдаваясь на милость победителя. — Это, наверное от переизбытка эмоций. Пойми, что дело уже сделано, обратного пути нет, и мне надо как-то выкручиваться.

— Ты оскорбил меня, — на ее глазах все еще блестели слезы. — Я не ложилась спать, ожидая тебя… И дождалась оскорблений. — Она решительно предложила: — Верни мне ключи!

— Ради Бога, Ада, прекрати! Я спрячу чемодан в подвале и сразу же верну ключи. Всего на пару дней.

— Говорю в последний раз, — ее не покидало раздражение, — верни ключи.

— На, возьми, — он протянул ей связку и со злостью бросил окурок в пепельницу. Потом смерил ее долгим взглядом, словно пытаясь определить ее намерение. — Я никогда не прятал от тебя своих секретов. Вот и сейчас сказал честно, как на духу. Не осложняй мне жизнь, остуди свою голову и хорошенько подумай.

У Феликса был приятный баритон, способный обольщать женщин, но Ада знала, что за этим голосом скрывается холодный и расчетливый ум. Как только ключи оказались в ее руках, он приблизился к ней, обнял и поцеловал в губы. Потом ладонью смахнул слезы с ее глаз. И тут она бросила на него взгляд, в котором промелькнуло смирение и понимание.

Я сама, — вырвалось у нее, и она глубоко втянула в себя воздух, стараясь восстановить самообладание.

— Спасибо, — немного удивленно проговорил он, и от его гнева и нервного напряжения не осталось и следа. — Ты становишься сговорчивей… Обещаю тебе, что этого больше не повторится.

Она обеими руками подняла чемодан, прошла с ним в дальний угол гостиной, где был искусно скрыт тайник. Откинув тяжелый меховой напольный ковер, она открыла ключом потайной люк, стащила туда чемодан. Минут через пять она выбралась из подвала, захлопнула люк и вернула ковер на место.

— Теперь ты доволен?

— Да, — ценой больших усилий ему удалось улыбнуться.

— Лучше будет, если ты мне все поведаешь, — настойчиво предложила Ада. — Скажи, что с отцом Романом?

— Я его не трогал… Но, думаю, Бог уже принял его на небесах.

По ее телу пробежала дрожь, и в воздухе повисла тишина. Чтобы привести свои нервы в равновесие, она направилась к бару, налила себе добрую порцию бренди, жадно отхлебнула, почувствовав, как он медленно окутывает язык приятным теплом. Напиток быстренько разогнал кровь и взбодрил ее. Потом она забралась в кресло у камина, откинулась на спинку.

— Скажи, только честно, ты снова пригласил в напарники этого мерзопакостного Рема Павловича?

Феликс решил не скрывать правду и утомленным голосом рассказал ей все, что приключилось минувшим вечером. Смалодушничал лишь в одном: мол, инициатором был Рем, а он всего лишь его жертва.

Несколько секунд она не сводила с него напряженного взгляда, соображая, в какое русло направить разговор. Злость и раздражение в ее глазах угасли.

— Если чуть что, выпутываться будем вместе. Разве ты не помог бы мне, окажись я в подобной ситуации? Лучше скажи, Феликс, — чувственно проговорила она, — ты все еще любишь меня?

Он с восхищением посмотрел на нее, радуясь своей победе, а сам подумал: “Набитая ты дура, Ада! Какая теперь после этого любовь? Она мгновенно умирает, сжигает себя упреками и недоверием, разрывается на части гневом и яростью”. Тем не менее он обнял ее и, после некоторого колебания, она прижалась к его груди.

— Ты ведь знаешь, милая, — прошептал он.

Ада выпростала руку и нежно погладила его по лицу.

— Я хочу убедиться в этом, — в ее глазах зажглось неприкрытое желание, и она откинула лицо для поцелуя.

Теперь перед ним предстала совершенно иная Ада — взволнованная, любящая, возбужденная. Он слегка коснулся губами ее губ, потом впился в них чувственно и властно. Обмякнув в его объятьях, она умиленно посмотрела на него, ее глаза заблестели, в них замерцал еле уловимый огонек торжества.

— Родной, ты очень много значишь для меня, — голос ее звучал томно и возбужденно. — Я люблю тебя, и что бы не случилось, ты всегда будешь принадлежать мне. Без тебя моя жизнь потеряла бы всякий смысл. Я хочу, чтобы ты постоянно помнил об этом.

Феликс слушал ее вполуха, продолжая изображать восхищение.

— Спасибо, не знаю, что бы я делал без тебя.

Голос Феликса прозвучал серьезно, обволакивающе, лаская и гипнотизируя, хотя он понимал, что откровенно лицемерит: в памяти вновь вспыхнул образ Милены, сильной и гордой, с холодным вызывающим блеском васильковых глаз. Позапрошлой ночью ему было так хорошо с ней, как никогда не было ни с одной женщиной. Он даже подумал не без некоторого содрогания, что если когда-то надоест Милене, жизнь сделается невыносимой.

— А теперь… Теперь одевайся. Надень на себя все самое лучшее, самое красивое, и мы с тобой отправимся в ночной кабак. Гулять будем на всю катушку.

Она с легкой укоризной посмотрела на него.

— Ты больше не будешь набрасываться на меня?

Он прижал ее пальцы к своим губам и с облегчением вздохнул:

— Никогда!

Ада испытала легкость и успокоение. Что ж, ей и этого достаточно. Она быстренько скинула халат, достала из гардероба свою любимую голубую кофту, подаренную Феликсом. Надев ее, она облачилась в тесно облегающие талию темно-голубые брюки.

— Я готова. Теперь поди-ка сам приоденься.

Феликс направился в спальню и минут через пять вышел оттуда при параде — в летнем костюме строгого покроя, с повязанным на белую сорочку ярким галстуком. Она критически оглядела его с ног до головы и удовлетворенно кивнула:

— Блеск! Настоящий джентльмен.

— А ты моя леди, — он широко улыбнулся.

Они вышли на улицу. Погода была пасмурной. Моросил нудный дождь. Феликс задержался на мгновение, поглядел вокруг и, убедившись, что за ним нет слежки, помог Аде взобраться в автобус, сел рядом и погнал машину к магистральному мосту через Меренку. Он старался быть веселым, всю дорогу шутил, хотя его сильно тяготило беспокойство.