Аврора

— Ты точно хочешь уехать? — Аня стоит у плиты, кутаясь в мой старый кардиган, варит себе овсянку на завтрак и смотрит на меня так, как будто я собираюсь не в другой город, а минимум на край света.

— Точно, — киваю решительно.

— Гаврош…

— Нет, Ань. Не надо.

Вздохнув, перевожу взгляд за окно. Сестра морщится, тоже отворачивается к окну, но потом, ругнувшись, возвращает всё внимание каше, громко стучит ложкой. Очень по-Анькиному. Когда непонятно, что делать с собственными эмоциями, можно начать громко двигать кружки, хлопать дверцами и всем видом показывать, что вообще-то тебе плевать.

Хотела бы я так легко справляться со своими чувствами.

— Я не понимаю, почему нельзя остаться здесь, — бурчит сестра, плюхнувшись на стул напротив меня. — У тебя своя квартира! Я никуда не уеду, мы будем рядом! К чёрту этот Питер с его вечной хтонью! Работа у тебя… ну, была, так всегда новую найти можно! Да и вообще, зачем куда-то ехать?

— Потому что здесь я всё время жду, что он появится, — выдыхаю в ответ.

Со мной и так едва не случилась истерика, когда я в первый раз после перерыва зашла в квартиру. Тогда ещё свет в коридоре был включен — я вспомнила, что забыла его выключить, когда Феликс увозил меня с чемоданом после того, как предъявил мне свидетельство о браке… Воспоминания накатили так, что, если бы не Анька рядом, я бы точно сорвалась.

— Ненавижу его, — качает головой сестра. — Он тебе всю жизнь испортил!

— Нет, Ань, — говорю мягко. — Не надо. Я сама его не ненавижу. И ничего он не портил. Просто… мне всё время кажется, что он вот-вот придёт. Напишет сообщение. Позвонит. Что я увижу его… у подъезда. В магазине. В лифте. Где угодно, — продолжаю тише. — Я не могу здесь нормально дышать, Ань. Мне надо уехать.

— Ты так его любишь, да? — шмыгает она носом.

А я закрываю глаза.

Я даже себе отказываюсь говорить это. Я ни разу не сказала это вслух. Но…

— А если он приедет за тобой туда, куда ты уедешь? — спрашивает сестра, поняв по моему молчанию, что тему любви я обсуждать не готова.

— Не приедет, — качаю головой.

И сама не хочу думать, а что если…

Нет. Хватит с меня этих «а что если». Нужно просто жить дальше. Хотя бы попытаться.

— Слушай, а как же твой университет? — спрашиваю, круто переводя тему. — Ты вот так вот решила всё бросить в Питере и остаться в Москве из-за меня, но раз меня не будет…

— Не буду я учиться там больше, — нахохливается сестра. — Переведусь сюда. Задолбал меня этот дизайн. Совсем не то, чего я хочу.

— А что же тогда…

— На юридический пойду! — выдаёт Анька. — На судебную экспертизу!

— О как! — ошарашенно смотрю на неё. — И с чего бы это?

— Просто… так решила. Мне это интересно, — она отводит глаза.

— Ну… тебе решать, конечно, — пожимаю плечами. — А поступишь?

— Поступлю, — прищуривается она.

Когда у сестрёнки такое выражение лица, лучше не вставать на пути — снесёт. Так что я только киваю.

— Ты взрослая, — говорю мягко. — Сама знаешь, что для тебя будет лучше. Я всегда поддержу.

Она вдруг подскакивает со стула, подлетает ко мне и обнимает. Резко, крепко, по-детски, как раньше.

— Только ты звони, ладно? — шмыгает носом мне на ухо.

— Каждый день буду названивать, обещаю! — обнимаю её в ответ. — Тебе ещё успеет надоесть.

— И, если станет совсем плохо, возвращайся, — она отстраняется, вытирает глаза.

— Я же не исчезаю, Анька, — глажу её по плечу. — Просто уезжаю. Да и не на другой конец света же.

— Звучит почти одинаково, — вздыхает она.

— Нет, — качаю головой. — Я точно не исчезну.

Через два дня я уезжаю.

Сначала мне кажется, что в никуда.

Город выбираю самый обычный — крупный региональный центр. Широкие улицы, вечные пробки у мостов, несколько университетов, деловые кварталы, старые купеческие дома в центре и новые жилые комплексы вокруг.

Снимаю крошечную квартирку-студию, зато с современным свежим ремонтом. А ещё мне везёт.

Буквально в двух шагах от своего жилья я нахожу маленькое помещение на первом этаже старого дома недалеко от университета. Раньше там уже была кофейня, но владельцы не вытянули аренду и закрылись. От них остались стойка, кофемашина, часть мебели, витрина для десертов и даже несколько мешков хорошего зерна у поставщика, с которым можно быстро перезаключить договор.

Это не совсем та мечта, которая у меня была когда-то.

Но это шанс, в который я вцепляюсь обеими руками.

Деньги у меня есть. Хоть я и отказывалась от того, о чём мне говорил адвокат при разводе, быстро стало понятно, что я только затяну процесс. Тем более что, как мне объяснили, всё действительно было по закону.

Мне хочется сказать: по закону — но не по совести. Но я решаю для себя, что возьму эти деньги взаймы. А потом верну. Поэтому оформляю индивидуальное предпринимательство, нанимаю бухгалтера на аутсорсе, нахожу двух бариста, сама мою полки, выбираю посуду, ругаюсь с мастером из-за вывески…

Называю кофейню «У Гавроша».

Аня, когда видит фото вывески, которое я ей отправила, присылает голосовое, в котором шмыгает носом и говорит, что я сентиментальная коза.

Первую неделю мы работаем в тестовом режиме. У местечка хорошая проходимость, университет поблизости, много офисов рядом — так что народ начинает захаживать. Я сама постоянно там, наблюдаю за людьми, отслеживаю, чтобы витрины всегда были наполнены и заказы делались вовремя, смотрю, как работают девочки, которых взяла на работу.

И всё время думаю о Феликсе.

Бесконечно. Постоянно.

Мне казалось, если я уеду — будет проще, потому что вокруг меня не будет мест, которые неразрывно связаны с ним. А оказалось, что он неразрывно связан со мной… в моей голове.

Но… от него ничего нет. Как будто его вообще не существовало в моей жизни. Ни звонков, ни сообщений… Наверное, это правильно и так и должно быть — но мне с каждым днём всё хуже и хуже от этого.

Вот всё-таки правильно я сказала Альберту. Дура — дура и есть. Влюбилась в собственного мужа — и развелась с ним. Где логика?

Нет никакой логики.

Напоминаю себе, что он мне врал — но чем больше проходит времени, тем сильнее стираются эти воспоминания. Зато всплывают другие. Его руки, его взгляд, его голос, как он возил меня посмотреть собак, как боялся их, но всё-таки делал то, что я ему предлагала… как любил меня. Пусть он, может быть, и не использовал это слово. Но ведь это была любовь…

Потому что если нет — то мне и жить дальше незачем.

В этот вечер я подменяю одну из своих девочек-бариста.

Она звонит днём, сипит в трубку и уверяет, что ничего страшного, просто температура, сейчас выпьет таблетку и придёт. Я велю ей не геройствовать и остаюсь на смену сама. В конце концов, я ведь когда-то так и планировала. Что буду сама варить гостям кофе.

Последний посетитель уходит без десяти десять. Я мою питчеры, протираю стойку, закрываю кассу, проверяю витрину, выключаю часть света. За окном темно, в стекле отражается мой маленький уютный зал. Лампы тёплого света, диванчики вдоль стен со столами перед ними.

Поёжившись, выглядываю на улицу. Кажется, дождь собирается, — думаю про себя и улыбаюсь, потому что произнесла эту фразу с интонацией Пятачка.

Решительно переворачиваю табличку на «закрыто» и, скинув туфли, сажусь с ногами за столик у окна с ноутбуком, папкой и блокнотом, в котором бухгалтер оставила список того, что нужно проверить до утра.

Переливчатый звон колокольчика и лёгкий стук двери застаёт меня врасплох. Кто там такой поздний посетитель…

— Прошу прощения, мы уже закрыты, — говорю рассеянно, не сразу поднимая голову от разложенных на столе документов.

А когда поднимаю….

Застываю, не веря своим глазам.

У входа Феликс.

Растрёпанный, на лице щетина, мятые брюки, рубашка… испачкана она чем-то, что ли? И на руке… кровь?!

— Аврора.

Голос странный. Тихий, сдавленный, как чужой.

Я встаю из-за стола, не до конца осознавая, что делаю, даже не обратив внимания, что скинутые туфли так и остаются валяться на полу.

Меня вдруг затапливает таким счастьем!

Приехал! Он приехал!

А мужчина делает шаг ко мне. Потом ещё один. И ещё.

— Аврора, я приехал просить тебя, — несётся ко мне выдох. — Я приехал… умолять.

Феликс делает ещё один шаг, последний, и я всем существом, по тому, как он двигается, понимаю — он собирается встать на колени.

И тут же, в эту саму секунду осознаю со всей отчётливостью.

Мне не нужно видеть его на коленях.

Зачем? Для чего?

Он здесь, он приехал ко мне, он явно сутки гнал машину из столицы, не спал и не ел, судя по тому, как выглядит сейчас. К чему эти глупые жесты? Чтобы что? Чтобы уязвить человека, которого я люблю? Почувствовать свою власть над ним? Насладиться его покорностью?

Смешно! Феликс — и покорность!

Даже когда он подчинялся мне, он никогда не был покорным.

Просто делал то, о чём его просила я.

Всё это молнией проносится у меня в голове, и я успеваю сдвинуться с места быстрее, чем он. И опускаюсь перед ним на пол сама, сажусь, глядя на него снизу вверх.

И вот теперь он застывает, ошарашенный.

И честно говоря, меня куда больше вознаграждает выражение его лица, которое я вряд ли когда-то ещё увижу. Потому что там есть всё: и вина, и смущение, и растерянность, и явное непонимание, что делать дальше — потому что, видимо, он всё это время ехал сюда с каким-то своим сценарием в голове, а я взяла и опять всё испортила.

Или спасла?

— Не надо так… — ловлю взгляд потемневших глаз, улыбаюсь. — Только не так. Не передо мной. Надо вместе…

И мужчина всё-таки падает на колени, опускаясь ко мне. Тянется руками, всем телом, и я подаюсь вперёд, обнимая его. И тут же нахожу поцелуем его губы.

Он запускает пальцы в мои волосы, тянет их назад, нежно, неуверенно, будто спрашивая — можно ли. И я откидываю голову, подставляя под поцелуи подбородок, шею — такое ощущение, что он не верит и не может насытиться, я не успеваю за тем, где в каждую следующую секунду оказываются его губы.

— Жена моя… — шёпот, страстный, горячий, вибрирующий — и умоляющий одновременно. — Ведьма моя рыжая, жизнь моя, счастье моё… Весь твой! Весь! Всю жизнь на коленях буду стоять! Делай что хочешь, мучай как хочешь, только вернись… будь со мной… будь рядом…

— Буду, — вырывается у меня, и я тут же пугаюсь.

Не его, конечно — а себя. Того, как быстро всё внутри тянется к нему, как будто не было этого месяца боли, развода, ночей, когда я лежала без сна и уговаривала себя не ждать.

Но он здесь.

Настоящий. Растрёпанный, измученный, с кровью на руке, с глазами человека, который не пытается приказывать или решать, который просто просит.

— Буду, я буду… — повторяю тише, дёргая за воротник рубашки, гладя шею, крепкие плечи. — Не надо… — отрываюсь от него, ловлю влажный взгляд тёмных глаз. — Не надо, слышишь? Не надо мне коленей, и мучить я не хочу и не буду! Не для того всё это было между нами, Феликс!

Он кивает, тяжело дыша, вглядывается в моё лицо, гладит мои скулы, щёки, словно хочет убедиться в моей реальности.

— Я изменюсь, — обещает так, как будто клятву на крови даёт. — Я обещаю, Аврора! Я всё сделаю! Психолог, терапия, разговоры, ориентиры, всё, что хочешь, всё, что скажешь… Я люблю тебя.

У меня перехватывает дыхание, я приоткрываю рот, но не могу издать ни звука.

— Я люблю тебя, Аврора, — повторяет он. — Я никого и никогда не любил, я даже не знал… что любовь может быть такой.

— Какой? — выдыхаю беззвучно, на глазах вскипают слёзы, моргаю, чувствуя горячие дорожки.

— У любви твоё лицо, — Феликс проводит пальцами, стирая влажные следы с моих щёк. — Я не могу представить никого другого, любимая… только тебя.

У меня снова срывается дыхание, а он смотрит так, как будто боится, что я исчезну, стоит ему моргнуть.

— Я не умею любить правильно, — продолжает тише. — Я не прошу тебя забыть то, что было. И не прошу сделать вид, что ничего не было. Я не имею права. Но я прошу тебя вернуться… не потому, что я не могу без тебя — хотя я не могу. Но это моя проблема, а не твоя обязанность. Вернись, только если сама захочешь. Если сможешь выбрать меня снова.

— Не бывает правильной и неправильной любви, — качаю головой, вглядываясь ему в глаза. — Она либо есть… либо её нет. А у нас она… есть, — выдыхаю последнее слово. — Я тоже люблю тебя.

Феликс перестаёт дышать. Взгляд мечется, пытаясь разглядеть на моём лице… что? Правду?

— И я… тебя люблю, — повторяет, как будто заново впервые произнося эти слова. — И хочу… то есть прошу, чтобы ты стала моей женой.

Не удержавшись, медленно качаю головой.

Он бледнеет.

— Нет? — спрашивает почти беззвучно.

— Не так быстро, — отвечаю мягко. — Давай сначала… поучимся быть честными друг с другом? Оба.

Он несколько секунд смотрит на меня, а потом кивает.

— Хорошо.

— Правда хорошо?

— Нет, — вздыхает Феликс. — Я хочу увезти тебя прямо сейчас, снова жениться на тебе завтра утром и поставить вокруг этой кофейни охрану размером с небольшой полк.

Я всхлипываю и неожиданно смеюсь.

— Но не сделаю! — добавляет быстро и почти испуганно он. — Ничего из этого не сделаю без твоего согласия.

— Вот теперь хорошо, — киваю и снова тянусь к его губам.

— Но хотя бы в столицу со мной ты вернёшься? — спрашивает он невнятно, уже начиная целовать меня так, что мне дыхания не хватает, а внизу живота закручивается знакомое желание.

— Я подумаю… очень серьёзно… обещаю.

— Договорились, — он снова склоняется к моим губам.

В столицу я всё-таки возвращаюсь не сразу. В конце концов, закрывать только что открывшуюся кофейню, которая вполне может приносить хороший доход — глупо. Поэтому решаю все вопросы, нахожу управляющую… и только потом, уже сидя в самолёте, понимаю — я действительно хочу вернуться.

И возвращаюсь.

К тому, кого люблю.

* * *

В зале Совета директоров стояла напряжённая тишина. Члены Совета, сидящие сейчас здесь, и так тряслись на протяжении последних долгих недель — после недавних событий каждое очередное заседание могло стать сюрпризом в виде отсутствия привычных лиц на привычных местах…. при этом не было никаких гарантий, что и твоё место останется за тобой!

А теперь глава объявил о начале развития нового направления, которое предполагало большие расходы — и снижение доходов большей части представителей Совета. В перспективе оно, конечно, могло принести значительно больше… но это же в перспективе! А лишаться кормушки сейчас никому не хотелось!

Но возражать члены Совета не смели. Только исподтишка смотрели то на Феликса, сидящего с каменным лицом, то на Марка Резанова с практически идентичным выражением. Если бы второго увидела сейчас его жена, она бы, усмехнувшись, сразу сказала, что он ехидно наслаждается происходящим. Но таких знатоков физиогномики второго по важности человека в компании в зале не было.

Наконец финансовый директор, кашлянув, начал:

— Феликс Эдмундович, если вы не возражаете, мы можем всесторонне рассмотреть этот вопрос, не принимая пока окончательного решения, и максимально быстро вернёмся к повторным обсуждениям…

По губам Феликса скользнула такая усмешка, что директор с трудом удержался, чтобы не ослабить воротник рубашки под узлом галстука.

Когда он недавно перешёл сюда на работу, его не предупреждали, что работать придётся… вот с этим!

Глава уже подался вперёд, заставляя нескольких членов Совета слегка побледнеть и напрячься, когда раздавшийся негромкий звонок мобильного чуть снизил накал происходящего.

Интересно, что потянулись за своими телефонами сразу только эти двое: Марк и Феликс. Первый кинул взгляд на оставшийся тёмным экран и, тут же успокоившись, откинулся обратно на спинку кресла, зато глава, приподняв указательный палец, произнёс:

— Минуту, господа.

Сидящие за длинным столом растерянно переглянулись. Отвечать на звонок? Отвечать сейчас, посреди Совета?! Все они выключали свои мобильные, кто-то вообще оставлял телефоны помощникам — не такая проблема связаться потом с теми, кто звонил….

— Да, дорогая, слушаю тебя.

Не все в первый момент поняли, что это говорит всё тот же Феликс, так разительно изменился его тон. Такой мягкости в нём не мог заподозрить никто из присутствующих.

— Нет, не занят и не отвлекаешь, что-то срочное?

Кто-то за столом уронил ручку. Другой, сделавший как раз в этот момент глоток воды, подавился. И все, кроме Резанова, уставились на невозмутимого главу Совета, который кивал на неслышные слова собеседницы по ту сторону динамика.

— Конечно, как ты хочешь, так и сделаем, — согласился мужчина с чем-то спокойно, повергая в ступор тех, кто ещё в нём не находился. — Не проблема. Да. Прекрасно, я тоже очень рад.

Помолчал несколько секунд, а потом улыбнулся так, что финансовый директор, который сидел ближе всех остальных, подумал, что у него, видимо, всё-таки галлюцинации от перенапряжения.

— Я тебя тоже люблю, — прозвучали над столом совсем уж невозможные слова. — Да, перезвоню чуть позже.

Глава Совета завершил звонок, и в наступившей тишине, кажется, можно было бы услышать порхание крыльев бабочки, если бы она сейчас тут внезапно оказалась.

Финансовому директору вдруг пришла в голову революционная мысль: оказывается, его шеф умеет по-человечески с чем-то соглашаться?! Так, может быть, стоит попробовать…

— Феликс Эдмундович, — начал мужчина чуть более уверенно, — возвращаясь к нашему вопросу, вы, полагаю, не будете возражать, если мы всё же отложим принятие окончательного решения и…

Феликс перевёл на него взгляд, и директор, замолчав на середине фразы, сглотнул, кивнул и резко сдал назад.

— Думаю, все согласятся, что ваше решение — единственное верное в сложившейся ситуации, — пробормотал скороговоркой.

Нет уж. У него пока ещё развит инстинкт самосохранения. Зато этот инстинкт, судя по всему, напрочь отсутствует у недавней собеседницы Феликса. Хотя если учесть, как он с ней разговаривал… Интересно было бы посмотреть на эту женщину. Издалека. Метров так с пятидесяти.

Почему-то директор нисколько не сомневался: любой лишний взгляд в сторону той, с которой сейчас так нежно разговаривал глава компании, может аукнуться так, что хорошо если просто заикой останешься.

Мужчина подавил тяжёлый вздох и сосредоточился на финансовых деталях озвученного направления, в котором будет идти компания.

Деваться было абсолютно некуда.