Аврора

Боженька, когда я просила у тебя свободную насыщенную событиями жизнь, я имела в виду немного, блин, не это!

Уж точно не то, что моего мужа надо убивать!

Нет, Феликс, безусловно, сволочь. И я, конечно, сама рада была бы его прикончить… но выражаясь фигурально, а не буквально!

Последние минуты сливаются в сознании в какое-то месиво из событий, эмоций и чёрт знает чего ещё. Я не успеваю понять, что произошло, только вижу, как моментально промокает, наливаясь красным, рубашка Феликса. Потом машина резко тормозит, останавливается, я машинально упираюсь рукой в сиденье, чтобы сохранить равновесие, и вскрикиваю от впившегося в ладонь куска битого стекла.

Не столько от боли, сколько от неожиданности… но меня значительно больше пугает реакция Феликса. Он дёргается ко мне. Лицо у него становится страшным, совсем не похожим на привычно холодное и раздражённое. Я успеваю увидеть, как он резко бледнеет, по щеке проходит судорога, взгляд становится расфокусированным, и глаза закатываются.

— Феликс!

— Аврора Романовна, быстро из машины! — один из моих охранников, то ли Антон, то ли Андрей вытаскивает меня наружу.

— Пусти!

Я пытаюсь выкрутиться, найти взглядом мужа, но мне не дают, перехватывая за локти и сжимая осторожно, но крепко, так что сразу понятно — я могу хоть обвозражаться, сдвинуть с места эту глыбу не получится.

Но повернуться я всё-таки успеваю. Как раз вовремя… или не слишком вовремя. Потому что Феликса в этот момент вытаскивают из машины, но от вида его откинутой головы и кровавой на спине рубашки у меня внутри всё превращается в ледяную кашу с осколками того самого битого стекла.

— Осторожнее! — слышу собственный вскрик как будто со стороны. — Вы что, не видите, что он ранен?!

— Видим, Аврора Романовна, — отвечает один из охранников. — Отойдите, пожалуйста. Врача уже вызвали.

— Да какого врача, когда тут скорая нужна…

— Феликс Эдмундович успел дать распоряжение насчёт врача, запретив скорую, — негромко говорит над моей головой держащий меня охранник. — Пойдёмте, Аврора Романовна, вам тоже нужно подняться в квартиру.

— И вы его послушаете?! — проводив взглядом мужчин, которые почти бегом уносят Феликса в сторону лифта, разворачиваюсь к ослабившему хватку охраннику, узнав наконец Антона.

— У нас есть чёткие указания. Его сейчас приведут в себя, не волнуйтесь, — качает тот головой, настойчиво тянет меня за локоть. — Пойдёмте.

Только в лифте я понимаю, что никак не среагировала ни на одно мужское прикосновение за последние несколько минут. Но отмахиваюсь от этой мысли, решив, что разберусь позже.

Феликса в холле квартиры нет, как нет и охраны, но я замечаю на полу капли крови, и на меня накатывает тошнота.

— Аврора!

Поднимаю голову и вижу Альберта.

— Где Феликс? — выпаливаю первый пришедший в голову вопрос.

— Его отнесли в спальню, врач уже едет, — кивает старик.

— Он без сознания!

— Я видел.

— У него кровь!

— Я видел, Аврора, — повторяет Альберт. — Ему сейчас помогут. Что с вашей рукой? — спрашивает встревоженно, и я только тут соображаю поднять кисть и обнаруживаю, что ладонь, пальцы и даже манжета рубашки, оказывается, тоже в крови.

— Порезалась… в машине… не страшно, — мотаю головой, колени внезапно подкашиваются, и я наваливаюсь на Антона, успевшего подхватить меня и помочь мне восстановить равновесие.

— Садитесь! — меня моментально почти подтаскивают к небольшому диванчику. — Аврора! Только рука? — Альберт наклоняется, требовательно вглядывается мне в лицо, пока Антон отходит, начиная шарить в одном из шкафов. — Где-то ещё болит?

— Нет, — выдыхаю почти шёпотом. — Нет. Только рука.

— Позволите помочь вам обработать? — старик выпрямляется, и в этот момент охранник подсовывает ему коробку.

— Тут есть бинты и остальное, по минималке, — кивает на неё. — Но нужно сначала промыть под обычной проточной водой и посмотреть, не осталось ли…

Закончить он не успевает.

Из коридора вдалеке раздаётся не крик даже, а рычание, такое, что я вздрагиваю — и, кажется, не я одна.

— Где Аврор-р-ра?! Где моя жена?!

Дальше грохот, приближающийся шум, и в холл вываливается — по-другому и не скажешь! — Феликс.

Вываливается буквально, почти упав, но успев удержаться рукой за стену. Следом за ним выскакивают два охранника со сложными выражениями на лицах — то ли хватать его, то ли держаться подальше, а то ведь уволит. На мужчине уже нет рубашки, брюки расстёгнуты, немного сползли, но ещё держатся, лицо белое, по бокам стекают струйки крови…

В общем, картина маслом.

— Сдурел?! — ору на него, подскочив с места пружиной. — Куда ты встал, железный, блин, Феликс?!

— Жива, значит… — выдыхает он.

— А ты, конечно, собирался уже стать вдовцом! Не дождёшься! — страх выплёскивается с такой силой, что я сама не понимаю, что именно несу.

Феликс усмехается, но губы кривятся как-то слишком уж сильно, а лицо становится не белым, а скорее с сероватым оттенком.

— И себя вдовой я делать не позволю! Вдова в двадцать шесть лет?! Издеваешься?! Только попробуй сдохнуть! — подбегаю к нему. — А вы что стоите, идиоты! — рявкаю на ошарашенно хлопающих глазами охранников.

Те, наконец сориентировавшись, подхватывают своего проблемного работодателя. Вроде осторожно подхватывают, но у него — явно непроизвольно — всё-таки вырывается стон.

— Несите его… откуда пришёл… — тяжело дыша, приваливаюсь к стене.

Выплеск адреналина кончается, и на меня опять накатывает слабость. Такая мерзкая, липкая, как будто все кости из тела выдернули.

— Аврора, — сбоку снова оказывается Альберт, поддерживает меня под локоть, — вам нужно посидеть.

— Кажется, я уже посидела, — огрызаюсь машинально.

— Тогда попробуем ещё раз, — кивает старик. — Но сначала промоем вашу руку. Сюда.

Открывает одну из дверей, за которой обнаруживается туалет и раковина. Я, кивнув, захожу, открываю кран и подставляю ладонь под воду, окрасившуюся на белом фаянсе в красный цвет.

Когда большая часть подсохшей крови смывается, выясняется, что порез небольшой — так, скорее глубокая царапина. Альберт помогает промокнуть руку, когда я слышу, как распахивается входная дверь, и выбегаю из туалета, успев увидеть двоих свернувших в коридор людей. Один из них — Антон, а второй — тот врач, которого я уже видела, Михаил Андреевич.

Хорошо, что так быстро приехал!

Правда, он же объяснял, что вроде как терапевт… но кто его знает, на самом деле.

Не слушая, что мне там говорит Альберт, тороплюсь, почти бегу следом за мужчинами и торможу только перед комнатой, куда они зашли.

Наверное, не стоит мне…

— Где моя жена?! Позовите мою жену! — слышу очередное требовательное из-за двери и невольно качаю головой.

Не может не командовать.

— Феликс Эдмундович, лежите, будьте так добры! — раздражённое от врача, и я, решившись, приоткрываю дверь.

Не успокоится ведь.

— Я здесь, — говорю негромко, зайдя внутрь.

Моментально нахожу взглядом Феликса. Он на кровати, укрыт простынёй — хотя выглядит, как будто собирается встать, в не слишком удобной позе, на боку. Вижу, что на покрывале под ним пятна крови, губы плотно сжаты, глаза мечут молнии… замечает меня и снова приподнимается.

— Рука, — говорит хрипло, глядя мне в лицо.

Я замираю в дверях.

— Что? — переспрашиваю, думая, что ослышалась.

— У тебя рука в крови. Покажи врачу свою руку.

— Ты издеваешься?! — выдыхаю зло. — У тебя вся спина перепахана!

— Аврора!

Понимаю, что спорить бессмысленно и бесполезно, поэтому, сделав пару шагов, сую под нос Михаилу Андреевичу ладонь.

— Порезалась стеклом. Ничего страшного, — говорю врачу, но смотрю на Феликса.

— Только это? — переспрашивает он.

— Да, только это.

— Порез не глубокий, осколков стекла не вижу, — вступает в разговор Михаил Андреевич. — Обработали?

— Промыла, — киваю в ответ.

— Точно? — а это уже мой муженёк.

— Феликс, если ты сейчас не ляжешь и не дашь врачу тебя осмотреть, я тебя сама добью! — цежу сквозь зубы.

На секунду мне кажется, что он почти улыбается. Или, может, я просто очень хочу, чтобы показалось. Но в следующий момент Михаил Андреевич подходит к кровати, открывает сумку, стоящую на полу, и говорит таким тоном, от которого хочется вытянуться по струнке:

— Всё. Проверили жену, убедились, что она жива. Теперь лежите спокойно!

— Ты можешь идти, — выдыхает Феликс, глядя на меня.

— Ага, уже бегу, волосы назад, — заявляю, подходя к изголовью и опускаясь на какой-то небольшой то ли пуфик, то ли подставку, так, что оказываюсь почти вровень с его лицом и рукой, которой он крепко сжимает край подушки.

Мужчина смотрит на меня странным взглядом и молчит.

— Аврора, вам будет лучше… — начинает Михаил Андреевич после паузы, когда становится ясно, что сам Феликс то ли дар речи потерял, то ли просто не знает, что возразить.

— Мне будет лучше, если я тоже убежусь.… убедюсь… смогу убедиться, что мой муж жив, — перебиваю врача, кинув мрачный взгляд на того самого мужа.

Который выглядит каким-то… подозрительно довольным. Особенно если учесть, что я в очередной раз нарушила его приказ.

Раздражённый вздох врача показывает, что он отчаялся спорить с такими упрямыми пациентами.

— Ладно, — отмахивается Михаил Андреевич. — Сидите и не мешайте.

Молча киваю и отвожу глаза в сторону. Меньше всего мне хочется наблюдать, что он там будет делать со спиной Феликса, которая на первый взгляд напоминает кровавую кашу.

Врач тем временем коротко отдаёт распоряжения охраннику, который остался у двери — принести ещё полотенца, открыть доступ к ванной, предупредить Альберта, чтобы подготовили чистую простыню и горячую воду, а ещё требует больше света — парни тут же притаскивают какую-то лампу. Потом снова велит Феликсу не двигаться.

— Пуля прошла по касательной, — слышу я наконец. — Верх спины, плечо. Вы повернулись очень удачно, если это слово вообще уместно. Кость, предварительно, не задета, но рана глубокая. Мягкие ткани, мышца. И стекло сверху, мелкие порезы.

— Ничего страшного, — хрипло произносит Феликс.

— Это я ещё не решил, — сухо отвечает Михаил Андреевич. — И лягте вы нормально!

Я невольно поднимаю глаза на Феликса. Он лежит на животе, но всё равно словно приподнявшись, ловит мой взгляд, быстро отводит глаза.

— Обезболивание я сделаю, но сначала нужно нормально посмотреть края раны и сразу убрать то, что вижу, — говорит врач и тут же предупреждает: — Так что сейчас будет больно.

— Я не ребёнок.

— Прекрасно. В таком случае ещё раз повторяю: лягте нормально и не шевелитесь. Или я потребую от вашей охраны привязать вас к кровати. Подозреваю, что им это будет в радость.

У меня не получается сдержать тихое фырканье, но продолжаю сидеть, не поднимая глаз, поэтому не знаю, как мужчины отреагировали на это. Правда, слышу, что он всё-таки слегка возится, явно исполняя требование врача. А ещё успеваю заметить, как склоняется над раной Михаил Андреевич, и вижу, как Феликс судорожно сжимает пальцы на крае подушки.

Он не стонет. Вообще не издаёт ни звука. Но становится совсем неподвижным, так страшно неподвижным, что мне хочется зажмуриться.

Врач промывает рану чем-то из большого флакона, аккуратно убирает видимые крошечные осколки стекла пинцетом, меняет салфетки одну за другой. Я стараюсь не смотреть в ту сторону, но всё равно вижу боковым зрением красные пятна, перчатки, металлический блеск инструментов. В какой-то момент в комнате так резко начинает пахнуть каким-то медицинским средством, наверное, антисептиком, что к горлу у меня подступает тошнота.

— Дышите, Аврора, — вдруг говорит врач, даже не оборачиваясь.

— Я дышу, — отвечаю автоматически.

— Плохо.

— Вы ещё и за мной следите?

— Приходится. Вы оба ведёте себя так, как будто соревнуетесь, кто создаст мне больше проблем.

— Победитель очевиден, — бормочу, глядя на Феликса.

— Не уверен, — отвечает Михаил Андреевич. — Феликс Эдмундович хотя бы лежит. Пока.

Феликс тихо вздыхает, словно переводя дыхание, и я понимаю, что ему действительно больно. Очень больно, по-настоящему.

Смотрю на его руку, всё ещё вцепившуюся в подушку, и вдруг делаю то, чего вообще не планировала. Тянусь и накрываю сжатые пальцы своей здоровой ладонью и невольно поднимаю взгляд на его лицо.

Феликс чуть поворачивает голову, насколько может, и смотрит на наши руки.

— Это чтобы ты не порвал наволочку, — говорю быстро, потому что молчать становится невозможно. — Не обольщайся.

— И не думал, — хрипло отвечает он.

— Врёшь.

Уголок его губ едва заметно дёргается, но тут Михаил Андреевич снова начинает что-то делать с раной. Улыбка, если это вообще была она, исчезает, и Феликс стискивает мои пальцы.

— Обезболивание, — говорит врач, доставая шприц. — Местное. Потом придётся потерпеть ещё, но уже без желания убить всех присутствующих. Хотя у вас, Феликс Эдмундович, это желание, подозреваю, фоновое.

— Это у нас семейная черта, — выдыхает Феликс.

— Не обобщай, — открещиваюсь от сомнительного утверждения.

— Ты сама грозила меня убить.

— Это было умозрительно, — ворчу негромко, смотрю на него и вижу, что говорить ему тяжело, но руку мою он сжимает по-прежнему крепко, поэтому замолкаю, не нарушая установившуюся тишину.

После укола проходит несколько минут. Феликс не расслабляется полностью, но дышать начинает как будто ровнее. Врач промывает всё ещё раз, внимательно проверяет края раны, потом коротко объясняет, что будет ставить швы не слишком плотно и оставит небольшой участок для оттока. Я не совсем понимаю, что это значит, и, хотя спорить не собираюсь, всё-таки спрашиваю:

— То есть вы не просто зашьёте и уйдёте?

— Нет, — отвечает Михаил Андреевич. — Рана огнестрельная, плюс стекло. Нужно, чтобы не запереть внутри грязь и мелкие остатки, если что-то пропустили. Завтра с утра я осмотрю вас снова. Ночью контроль температуры, давления, повязки и боли.

— Давления? — Феликс приоткрывает глаза. — У меня с давлением всё в порядке.

— С самооценкой у вас всё в порядке, — сухо говорит врач. — Я сказал то, что сказал.

Закусываю губу, чтобы не расплыться в улыбке, но желание улыбаться тут же пропадает, потому что Феликс снова чуть сильнее сжимает мои пальцы — видимо, потому что Михаил Андреевич начинает накладывать швы.

— Снимок нужен, — говорит, когда заканчивает. — Минимум рентген, лучше КТ. Я хочу проверить, что в ране не осталось фрагментов стекла и что кость действительно не задета.

— Завтра, — сразу отвечает Феликс.

— Сегодня.

— Михаил Андреевич…

— Сегодня, — повторяет врач таким тоном, что на месте Феликса я подумала бы дважды, прежде чем снова возражать. — Либо привозят оборудование сюда, либо вы едете в частный блок, где вас посмотрят без лишнего шума. Выбор, так и быть, предоставлю. Но не обследоваться — не вариант.

— Сюда, — после паузы произносит Феликс.

— Отлично. Организую.

Он накладывает плотную повязку, фиксирует её так, чтобы она закрывала плечо и часть спины, потом выпрямляется и стягивает перчатки.

— Антибиотик сейчас введу сам, — произносит, уже доставая из сумки ампулу, а я резко отворачиваюсь, подавляя желание зажмуриться, потому что он стягивает пониже простыню, укрывавшую Феликса до талии, и выясняется, что мужчина под ней совершенно обнажён.

— Всё, — слышу голос врача и осторожно выдыхаю. — Дальше таблетки по схеме. Обезболивающее тоже по схеме, сейчас всё напишу. Руку не поднимать, на спину не ложиться, повязку не мочить. Если усилится кровотечение, появится онемение, температура или боль при вдохе — сразу звонить.

— Я понял, — говорит Феликс таким тоном, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Сомневаюсь, — слышу неожиданно, вскидываю взгляд на Михаила Андреевича, который как раз смотрит на меня.

— Я рассчитываю на разумного человека, Аврора Романовна, — произносит многозначительно.

Со стороны подушки доносится слабое фырканье. Но я умудряюсь промолчать и только киваю в ответ.

Может быть, потому что мою руку Феликс так и не отпустил.

А я не сделала ни одной попытки её забрать.