Феликс

Я выхожу из кабинета ровно в назначенное время, хотя последние двадцать минут мог бы легко найти десять уважительных причин перенести эту идиотскую встречу. Срочный звонок. Неподписанный документ. Внезапно всплывший вопрос по Сафонову, на которого я последние два собирал и систематизировал всю информацию, какую только мог найти. Уж точно лучше, чем тратить вечер на разговоры с непонятной психологиней. Но я сам сказал, что поеду, и отступать теперь будет не просто слабостью, а ещё и подарком для Авроры, которая наверняка только и ждёт, когда я сорвусь и подтвержу все её подозрения.

— Ты готова? — спрашиваю, глядя на жену, которая сидит за столом и крутит в пальцах ручку. — Поехали.

Она поднимается почти сразу, ничего не говорит, хотя я уверен, что у неё была мысль спросить, не передумал ли я. Мы молча спускаемся на лифте, так же молча садимся в машину. Я несколько раз ловлю себя на том, что хочу повернуться к ней, но заставляю себя продолжать смотреть в окно. Можно было бы начать разговор, уточнить, что именно она успела рассказать этой…. как её там… Вере Тимофеевне. Предупредить, что я не потерплю попыток давить на меня дешёвыми приёмами. Ничего из этого я не говорю. Во-первых, потому что Аврора наверняка опять решит, что я устраиваю допрос. Во-вторых, потому что сам не вполне понимаю, зачем мне вообще говорить.

Клиника оказывается не тем местом, которое я успел представить. Мне дали информацию о враче, но я не уточнял подробности, полагая, что это какой-то частный кабинетик или квартирка с коврами и бессмысленными статуэтками, логово одинокой женщины неопределённого возраста, которая от недостатка собственной жизни решила вмешиваться в чужие браки. Нормальное современное здание, ресепшен с парой сотрудниц в форме, сдержанный стиль. Это почему-то раздражает. Когда ждёшь фарса, проще заранее презирать всё происходящее, а здесь это не получается.

Следующим неприятным открытием оказывается вид психолога.

Не то чтобы я всерьёз ожидал седую даму в бесформенном кардигане и с неприятным выражением лица. Но почему-то именно такая картинка успела сложиться в голове за последние два дня. Вместо старой карги дверь нам открывает молодая женщина с длинными тёмными волосами, стройная, объективно вполне симпатичная, в простом светлом костюме.

— Добрый вечер, — говорит сначала Авроре, потом мне. — Проходите.

Я отвечаю коротким кивком и невольно отмечаю правую руку, которой она делает приглашающий жест, когда отступает в сторону, пропуская нас в кабинет. На безымянном пальце два кольца. Тонкое обручальное и второе, с немаленьким бриллиантом, очевидно помолвочное.

Да, чёрт подери. Я ошибся. Никаких старых дев и одиноких проповедниц свободы, которые учат жён уходить от мужей из зависти к чужим семьям, раз своей не существует.

А как было бы удобно…

Аврора проходит первой, садится в кресло и кидает на меня короткий взгляд. Вызова в нём я не замечаю — скорее проверку, не передумал ли я.

Нет, дорогая моя законная ведьма, не передумал!

Пока.

Сажусь рядом с ней в соседнее кресло, психолог опускается напротив нас. Но начинает не так, как я ожидал.

— Перед тем как мы начнём, я обозначу несколько правил, — говорит она. — Они нужны не для формальности, а для безопасности встречи. Каждый из вас может остановиться, если разговор становится слишком тяжёлым. Никто не обязан отвечать на вопрос сразу. И я буду прерывать любые попытки говорить за другого человека, объяснять его чувства или требовать ответа.

Последняя фраза, конечно, адресована мне.

Можно было бы даже не делать вид, что нет.

— Очень строгий регламент, — произношу ровно.

Аврора даже не поворачивает головы, но я вижу, как у неё чуть заметно дёргается уголок губ. Довольна. Конечно, довольна. Ей наверняка кажется, что меня сейчас поставили на место, хотя по факту женщина просто произнесла набор правил, которые в нормальной деловой встрече назывались бы повесткой и порядком обсуждения.

— Скорее минимальные условия, чтобы встреча не превратилась в спор, — спокойно отвечает психолог. — Феликс Эдмундович, вы привыкли вести сложные разговоры через контроль хода беседы. Здесь это, скорее всего, будет мешать.

— Мы знакомы пять минут, а вы уже делаете выводы? — прищуриваюсь, глядя на неё.

— Я не делаю вывод о вас как о человеке, — качает головой она. — Я отмечаю стиль, с которым вы вошли в кабинет, сели и ответили на мои первые слова. Если я ошибусь, мы это увидим.

Вот ведь.

Даже не возмутиться нормально. Она говорит без вызова, без желания уязвить, но достаточно прямо, чтобы не получилось это проигнорировать. Почти против воли кидаю взгляд на жену. Аврора молчит, но я замечаю, что она крепко сцепила пальцы рук, лежащих на коленях.

— Хорошо, — говорю со вздохом. — Продолжайте.

— Сначала я хочу уточнить у Авроры, — Вера Тимофеевна переводит взгляд на неё, — вы согласны, чтобы сегодня мы говорили втроём? Не потому, что ваш муж попросил или приехал, а потому что вы сами сейчас готовы быть в этой комнате и говорить при нём хотя бы о части происходящего?

Аврора поднимает на неё глаза, потом быстро смотрит на меня и снова на психолога.

Меня это задевает, мгновенно. Сам вопрос звучит так, как будто я приволок жену сюда силой, и теперь она должна подтвердить, что не находится в заложниках! Я уже открываю рот, но Вера Тимофеевна даже не смотрит в мою сторону.

— Сейчас отвечает Аврора.

Мне, чёрт подери, никогда так не затыкали рот! Каким чудом я сдерживаюсь — сам не знаю.

— Я сама согласилась, — говорит Аврора наконец. — Не могу сказать, что уверена в пользе происходящего, но я здесь не потому, что меня заставили.

— Спасибо. Это важно.

— Для протокола? — не выдерживаю и не могу сдержать насмешку.

— Для понимания, что у вашей жены есть возможность выбирать хотя бы в этой ситуации, — говорит спокойно психолог.

Мне приходится стиснуть зубы покрепче и сглотнуть. Кажется, вся эта встреча превратится в испытание моего терпения!

— И второй вопрос, — продолжает Вера Тимофеевна. — Если во время встречи вы захотите остановиться или выйти, вы сможете сказать об этом вслух?

— Смогу, — кивает Аврора.

— Какой короткой фразой?

— Что?

— Лучше договориться заранее. Когда человеку становится тяжело, длинные объяснения могут быть недоступны. Подойдёт простая фраза, например, «стоп» или «мне нужен перерыв».

Аврора хмурится. Я вижу по её лицу, что ей это не очень нравится. Мне вдруг хочется понять, почему. Потому что она не любит чувствовать свою слабость? Если это так, то мы с ней, пожалуй, похожи.

Хоть в чём-то, мать вашу…

— Тогда… «Мне нужен перерыв», — произносит она после паузы. — Подойдёт?

— Да.

— Прекрасно, — говорю сухо, уже устав от этого ещё толком не начавшегося диалога. — Теперь, когда у нас есть пароль для эвакуации, можно наконец перейти к сути?

Аврора резко смотрит на меня и отворачивается, я не успеваю понять, что выражает её взгляд. Зато вижу взгляд психолога. И мне он не нравится. Слишком уж… препарирующий.

— Вот это хороший пример, — говорит женщина.

— Чего именно? — спрашиваю, уже чувствуя, что ответ для меня будет так себе.

— Того, как вы снижаете значимость, практически обесцениваете правило, которое может понадобиться Авроре для безопасности. Возможно, для вас это звучит как лишняя осторожность или даже как театральность. Но если рядом с вами человек напрягается, когда вы делаете шаг ближе, короткая фраза для остановки разговора — не каприз, — твёрдо говорит психолог.

Кажется, после этой встречи мне понадобится стоматолог. Зубы скрипят.

Я жду, что Аврора посмотрит на меня с торжеством, но жена просто отворачивается. И это почему-то хуже… такое ощущение, что ей просто неловко, что всё это проговорили вслух при мне.

— Я понял, — произношу жёстко.

— Не уверена, — тихо говорит Аврора.

Очень тихо.

Но я слышу.

— Тогда объясни, — отвечаю, прежде чем успеваю решить, правильно ли это.

Она смотрит на меня с явным недоверием. Кажется, ждёт подвоха. Или команды. Или того, что я сейчас добавлю что-нибудь вроде «быстро и по существу». Я, честно говоря, даже почти добавляю. Слова уже вертятся на языке, но я всё-таки их не произношу.

— Когда ты так говоришь, — начинает она медленно, — у меня ощущение, что всё, что для меня важно, не стоит внимания, потому что ты заранее решил, что я преувеличиваю.

— Я не считаю, что ты преувеличиваешь, — отвечаю сразу.

— Считаешь. Просто не всегда говоришь.

— Ты не знаешь, что я считаю.

— Зато я знаю, как ты это показываешь.

Я мог бы возразить на это. Очень легко. Сказать, что если бы считал её реакции пустяком, то не приехал бы сюда, не сидел бы перед незнакомой женщиной, не слушал бы весь этот разговор о перерывах и безопасности. Но вдруг понимаю, что, если произнесу это, снова получится не разговор, а отчёт о моих заслугах.

— Я не привык к таким разговорам, — произношу наконец.

— Заметно, — она разве что глаза не закатывает.

— Но это не значит, что я считаю их бесполезными.

На самом деле я именно так считал ещё полчаса назад. Возможно, продолжаю считать. Частично. Но сейчас, когда она прямо отвечает на поставленный вопрос, не начиная язвить и злиться — во всяком случае, пока что — я думаю, что польза всё-таки может быть. Не для меня, разумеется. Для неё.

А значит, придётся терпеть.

— Давайте возьмём конкретный эпизод, — мягко предлагает Вера Тимофеевна. — Не самый тяжёлый и не тот, где нужно проговаривать подробности. Аврора, вы писали мне о том, что произошло на днях, когда вы разговаривали наедине.

Какого… хрена?! Что произошло?! Что она рассказывала?

Мне приходится удержаться, чтобы не поёрзать в кресле.

— Что мне стало некомфортно, когда муж сделал шаг ко мне? — говорит Аврора, кинув на меня очередной взгляд. — Тогда вечером. После… после ужина.

О, господи…

— Я сделал обычный шаг, — говорю, не выдержав.

— Да, — кивает психолог. — Для вас это был обычный шаг. Я сейчас спрашиваю Аврору о её реакции.

Снова это аккуратное разделение. Для вас. Для неё. Как будто один и тот же шаг может быть двумя разными событиями! Хотя… вспоминаю, как напряглась она тогда. Ну, возможно, для неё так и было.

— Я… — Аврора замолкает, недовольно морщится. — Всё собралось. Сжалось. Плечи, руки. Я как будто приготовилась, что нужно будет либо отступить, либо сказать что-то резкое.

— Вы испугались?

— Нет, — отвечает она слишком быстро, а потом хмурится. — Не знаю. Может быть. Но это не было похоже на «ой, как страшно». Скорее… тело заранее решило, что сейчас может произойти что-то плохое.

Вера Тимофеевна кивает, смотрит на меня.

— Это важное различие. Феликс Эдмундович, вы сейчас можете просто повторить, что услышали? Не оценить, не объяснить, не спорить. Только повторить.

— Зачем? — смотрю на неё, сдерживая раздражение.

— Чтобы Аврора услышала, что её слова дошли до вас в том виде, в каком она их сказала. Это простое упражнение.

Простое. Конечно.

Я перевожу взгляд на Аврору. Она явно ждёт, что я откажусь или скажу что-нибудь неприятное. И от этого отказаться становится уже невозможно.

— Ты сказала, что, когда я сделал шаг к тебе, тело… — я запинаюсь, потому что формулировка звучит до отвращения нелепо. — Что ты напряглась и заранее приготовилась, что будет плохо. Что тебе понадобится отступить или ответить резкостью.

Аврора смотрит на меня так странно, что мне становится не по себе.

— Да, — говорит тихо после паузы. — Примерно так.

— Что вы хотите, чтобы Феликс Эдмундович делал иначе в таких ситуациях? — спрашивает психолог, и мне хочется сказать, чтобы она заткнулась, потому что я смотрю в глаза своей жене и наконец могу получить хоть какие-то ответы!

Но Аврора тут же отводит взгляд и хмурится.

— Я не знаю.

— Можно очень конкретно, — подсказывает ей Вера. — Один пункт.

— Не подходить внезапно, — отвечает Аврора после паузы, не поднимая на меня глаз. — Особенно если я с тарелкой, чашкой, телефоном или просто не понимаю, что ты собираешься делать. Скажи сначала словами.

Я почти говорю, что не обязан проговаривать каждый свой шаг в собственном доме. Почти открываю рот, чтобы сказать.

Но успеваю поймать взгляд психолога. Успеваю затормозить, остановиться на секунду, проговорить возражение мысленно и понять… что я буду выглядеть по-идиотски, если начну возражать.

— Хорошо, — произношу сухо.

— Что «хорошо»? — спрашивает Аврора недоверчиво.

— Я буду сначала говорить, — чувствую себя двоечником, вынужденным отвечать урок.

— Ты сейчас соглашаешься, чтобы закончить упражнение?

— Я соглашаюсь, потому что могу это сделать! — говорю резче, чем нужно. Потом заставляю голос звучать ровнее. — Это несложно, в конце концов.

На самом деле сложно. Не технически, разумеется. Технически проще простого сказать: «Я подойду» или «Не пугайся».

Я бы мог всё это прекратить. Встать, сказать, что у меня нет времени на чушь. Но я хочу.… хочу… чего же я хочу?

Я хочу свою жену. Хочу, чтобы она была со мной. И мне, чёрт подери всё на свете, придётся признать, что… обычный шаг к жене может быть для неё достаточной причиной напрячься. И это не каприз, не поганый характер моей ведьмы, не желание меня наказать… нет. Я перегнул палку, лишив её девственности так, как… это между нами случилось. Мне нужно сгладить это впечатление. И я смогу это сделать, если она меня к себе подпустит.

Вера Тимофеевна переводит взгляд на меня.

— Теперь второй вопрос. Феликс Эдмундович, что с вами происходит, когда Аврора напрягается или уходит?

Я едва не усмехаюсь.

Вот мы и добрались. Естественно, кто бы сомневался.

— Меня это раздражает, — отвечаю честно.

— Что именно?

— Всё.

— Попробуйте конкретнее, — говорит психолог.

Я откидываюсь на спинку кресла. Конкретнее. Прекрасно. Если говорить конкретно, меня бесит, что собственная жена смотрит на меня как на угрозу и не позволяет к себе прикасаться. Бесит, что она уходит, когда мне хочется, чтобы осталась. Бесит, что я делаю всё, что она хочет, но не получаю элементарной благодарности в ответ. Бесит, что какая-то психологиня теперь объясняет мне, как делать шаги в собственном доме. И ещё сильнее бесит, что в части всего этого она, похоже, права.

— Такое ощущение, что меня заранее признали виновным в том, чего я в этот момент ещё не сделал, — говорю наконец.

— Это важная фраза, — кивает психолог. — Аврора, вы можете сказать, что услышали?

Аврора кидает на меня долгий взгляд.

— Ты злишься, потому что я реагирую не только на то, что происходит сейчас, но и на то, что уже было, — говорит медленно. — И тебе кажется, что я заранее обвиняю тебя снова.

Я молчу, переваривая сказанное, потому что звучит… как-то неприятно.

— Да, — отвечаю наконец.

— При этом, — продолжает Вера Тимофеевна, и голос у неё становится чуть твёрже, — важно разделить две вещи. Феликс Эдмундович, вам может быть неприятно, что Аврора реагирует на вас как на источник опасности. Это ваша реакция, с ней можно работать. Но ответственность за то, что у неё появилась такая реакция, нельзя перекладывать на неё. Вы это понимаете?

Тишина повисает тяжёлая.

Аврора опускает взгляд на свои руки.

Я смотрю на жену, потом на женщину напротив, и впервые за встречу чувствую по-настоящему сильное желание встать и уйти. Потому что её слова… они требуют от меня признания.

И я… не могу возразить.

Потому что это будет ложь.

— Я понял, — произношу глухо.

— Что именно вы поняли? — спрашивает она.

Чёрт.

Мне приходится заставлять себя сидеть ровно.

Я не думал, что может быть настолько неприятно.

Но… надо же ответить, так?

— Что реакция моей жены появилась не на пустом месте, — говорю медленно. — И что, если мне не нравится, как она на меня реагирует, это не значит, что она обязана перестать.

Слова даются тяжело. Физически тяжело. Они царапают горло, оседают горечью на языке, как будто я, чёрт подери, приговор себе подписываю… который потом будут использовать против меня. Но после них Аврора поднимает глаза.

И вот ради этого взгляда, кажется, можно было потерпеть.