Аврора

Неделя без Феликса проходит тише, чем я ожидала. Не спокойно, конечно, до спокойствия там — как до Луны пешком, но хотя бы без постоянного ожидания, что в любой рандомный момент надо мной раздастся его голос, или я поймаю очередной тяжёлый взгляд, или услышу распоряжение, которое сам он наверняка считает проявлением здравого смысла или заботы… хотя сомнительно, что ему известен смысл этого слова.

Эти дни, как по заказу данные мне для передышки, дают мне время для того, чтобы попробовать разобраться в себе… и я вдруг понимаю, что у меня не получается. И меня это дико раздражает.

Я всегда всё про себя понимала. Или во всяком случае, была уверена, что понимаю. А теперь внезапно оказалась замужем за человеком, в которого когда-то в юности была глупо влюблена, потом ненавидела — сначала за его деда и то, что он сделал со мной, потом за него самого — а теперь, кажется, начала бояться.

Во всяком случае, телом.

Но ведь тело управляется мозгом… значит, головой я его тоже боюсь? Какого хрена я тогда постоянно нарываюсь, спорю с ним, возражаю? Чтобы справиться со страхом? А что мне тогда делать с телесными реакциями, ведь Феликс бесится из-за моих выступлений и рано или поздно выйдет из себя окончательно… что бы я там ни думала про него, почему-то меня не покидает уверенность, что бить женщину он не будет. Но зато он может взять меня силой… снова. Не стоит обольщаться, что я смогу справиться с мужчиной во много раз сильнее меня. И что будет тогда? Я окончательно сойду с ума?

Наверное, именно из-за этой мешанины в голове я и решаюсь набрать номер, написанный в карточке, которую мне оставил врач Михаил Андреевич.

Мне почему-то казалось, что психолог должна быть женщиной в возрасте. Но голос в трубке звучит мягко и очень молодо. Удивительно, но Вера Тимофеевна даже записывает меня практически сразу. Может, её предупредил Михаил Андреевич, а может, мне просто повезло, что у неё оказалось свободное окно. Но буквально через день я уже сижу в просторном светлом кабинете.

Второй неожиданностью оказывается место приёма — это известная клиника неврозов, а не просто частный психологический кабинет.

А самое удивительное для меня происходит, когда я вдруг, без предупреждения и неожиданно даже для себя вываливаю симпатичной темноволосой женщине практически всё и сразу. Я не срываюсь в истерику, не рыдаю, размазывая слёзы по лицу, мне почему-то вообще совершенно не хочется плакать, хотя я сразу замечаю коробку с салфетками, стоящую на столе… Просто немного сумбурно, перескакивая с одного на другое выкладываю психологу, почти не давая ей вставить слово, и про шантаж, и про работу, и про сестру, и про Феликса и то, что он сделал со мной — разве что не останавливаясь на подробностях — и про свидетельство о браке, и про Арнольда, и про реакции тела. Такое ощущение, что рассказ льётся из меня потоком, который совершенно невозможно остановить — как невозможно остановить воду из прорванной плотины.

И только выплеснув себя почти до дна, понимаю, что говорила без остановки почти полчаса. В горле пересохло, пальцы ледяные и немного подрагивают — когда я замолкаю и в кабинете устанавливается тишина, мне вдруг приходит в голову, что я, наверное, веду себя не так, как должен вести себя нормальный человек с психологом. Хотя… о чём тут говорить, если нормальный к психологу и не пошёл бы?

— Сделать вам чай, Аврора? — спрашивает Вера Тимофеевна после паузы, во время которой я пытаюсь отдышаться.

— Д-да, наверное.… было бы неплохо, — киваю, понимая, что меня немного знобит.

Она быстро готовит чай сама, уточнив, какой я хочу. Для меня это оказывается очередной неожиданностью — мне-то казалось, что она позвонит какому-нибудь секретарю на ресепшен, я даже успела подумать, что не хотела бы сейчас видеть ещё одного постороннего человека. Словно если откроется дверь в кабинет, выговоренные мной только что слова рассеются, как будто их и не было. Потом мне приходит в голову, что, может быть, психолог этого не делает как раз по этой причине… а заодно помогает установиться спокойной атмосфере, заполненной бульканьем воды в небольшом кулере и запахом травяного чая.

У меня вообще вдруг возникает ощущение, что она настолько хорошо знает, что делает! И от этого появляется какое-то доверие к этой женщине, хотя она наверняка ненамного старше меня.

— Вы сейчас очень много рассказали, — говорит Вера Тимофеевна спокойно, ставя передо мной чашку и снова усаживаясь напротив.

— Это было странно? — беру чай и делаю глоток, глядя на неё поверх чашки.

— Нет, — она чуть улыбается, спокойно и искренне, качает головой. — На первой встрече люди иногда долго подбирают слова, а иногда наоборот говорят так, словно боятся, что их остановят. У вас сейчас получилось второе.

— Да, у меня получилось рассказать… И что теперь? — спрашиваю, грея о чашку ладони. — Вы скажете, что мне надо начать какие-нибудь дыхательные практики, вести дневник и думать о хорошем?

— Нет. Сейчас я бы предложила для начала просто понять, где вы находитесь.

— В вашем кабинете, — автоматически отвечаю я.

— Да. В моём кабинете. Вы сидите в кресле, держите чашку с горячим чаем, дверь вон там, вы можете в любой момент выйти, никто не будет этому препятствовать, Аврора.

Я замираю на секунду, а потом ловлю себя на том, что смотрю на дверь.

— Это упражнение? — спрашиваю подозрительно.

— Скорее способ вернуть себя в настоящий момент после того, как вы перенеслись туда, где для вас было опасно.

— Я никуда не переносилась.

— Возможно, — кивает она. — Но ваше тело, кажется, решило иначе. Вы замёрзли, вас немного потряхивало, разве не так?

— Моё тело вообще в последнее время слишком много решает без согласования со мной, — произношу сухо.

— Похоже, вы именно поэтому пришли?

— Я пришла, потому что мне надо перестать дёргаться, когда он… когда мой… муж просто входит в комнату. И перестать… — я осекаюсь, потому что не знаю, как сформулировать, и в итоге говорю то, что мне совершенно не нравится: — В общем, перестать вести себя как идиотка.

— Как именно ведёт себя идиотка?

— Не знаю, — раздражённо морщусь. — Вздрагивает. Замирает. Начинает спорить, когда понимает, что лучше бы промолчать. Нарывается. Злится. Иногда вообще не понимает, чего хочет.

— Так ведут себя не идиоты, — говорит Вера Тимофеевна. — А люди, которые пытаются одновременно защититься и сохранить контроль над собой и над ситуацией.

— Даже если я сама не понимаю, что делаю? — спрашиваю, хмурясь.

— Особенно тогда. Когда человек попадает в ситуацию, где у него отняли возможность выбирать, психика очень часто пытается вернуть свободу выбора любым доступным способом.

— То есть если я спорю с Феликсом, это не потому, что у меня отвратительный характер?

— Я не знакома с вашим характером настолько хорошо, чтобы полностью снять с него ответственность, — неожиданно отвечает Вера Тимофеевна, и я невольно фыркаю.

— Повезло моему муженьку со мной… — вздыхаю, а потом смотрю на женщину напротив. — Скажите, как, по-вашему… мне надо сделать всё, чтобы уйти от мужа?

— Нет, — звучит неожиданный ответ.

— По… почему?!

— Я не скажу вам, что вам надо сделать, — чуть наклоняет голову психолог. — Потому что решения о вашей жизни принимаете вы. Моя задача помочь вам лучше понимать, что с вами происходит, где есть опасность, где есть выбор, а где вы действуете так, как будто выбора у вас нет.

— У меня действительно не всегда есть выбор.

— Да, — соглашается она. — Судя по тому, что вы рассказали, часть обстоятельств сейчас вас объективно ограничивает. Но даже в ограниченных обстоятельствах важно отличать реальную невозможность действовать от опасения, что вы не можете поступать определённым образом, просто так, без всяких причин.

Мне хочется сказать, что она не знает Феликса. Что он как раз в любой момент может заставить меня поступать определённым образом, если решит, что так правильно, нужно и… не знаю… безопасно, например — по его мнению. Приставил же он ко мне охрану!

«А ты от неё сбежала», — тут же подсказывает мне подсознание.

И он ничего не сделал. Взбесился, разумеется — но ничего не сделал ни мне, ни охране. В памяти всплывает наш тогдашний разговор. Да, он заявил тогда, что не даст мне развода. А потом… потом я напомнила ему про брачный договор. И он тогда же отдал распоряжение, чтобы ему нашли эти документы, как будто в жизни их никогда не видел. А затем… повысил в должности, сделав меня личным секретарём, потому что я сказала, что не собираюсь оставлять работу.

Несколько раз моргаю в растерянности от того, к каким выводам неожиданно пришла.

То есть, я наплевала на все его требования, но он в итоге… сделал то, что хочу именно я.

Тьфу, чёрт…

И как мне об этом думать теперь?!

— Аврора, — зовёт меня психолог, вырывая из сумбурных мыслей. — Вы сейчас о чём-то задумались.

— Да так, — отвечаю, слишком быстро делая глоток чая. — Пытаюсь понять, когда именно моя жизнь стала сомнительной мелодрамой с элементами триллера.

Вера Тимофеевна смотрит на меня спокойно, чуть улыбнувшись на мою попытку пошутить, и я вздыхаю, скривившись.

— Я вдруг поняла, что он не всегда делает то, чего я от него жду. Иногда делает хуже. А иногда не так плохо, как я заранее решила. Это… бесит.

— Почему?

— Потому что, если бы он был просто чудовищем, всё было бы намного проще, — говорю задумчиво, вспомнив вдруг ещё и разговор с Арнольдом и его слова о значимости фигуры деда в жизни Феликса.

— Когда человек, который причинил вред, ведёт себя только опасно, психике проще выстроить одну линию поведения, — кивает Вера Тимофеевна. — Держаться дальше, защищаться, не доверять. Когда тот же человек отступает, помогает, делает что-то полезное или даже заботливое или бережное по отношению к вам, возникает путаница. Это не значит, что вреда не было. И не значит, что теперь ему нужно доверять. Просто в этот момент ваша система защиты получает противоречивые сигналы.

— То есть я не обязана сейчас решать, какой он? — спрашиваю после паузы.

— Нет. На этой встрече точно не обязаны.

— И не обязана радоваться тому, что он иногда ведёт себя прилично?

— Нет.

— И не обязана считать это доказательством, что между нами всё стало нормально?

— Конечно нет.

— Хорошо, — вздыхаю с облегчением. — Это мне подходит. Но что дальше?

— Дальше, если захотите, мы сможем встретиться ещё раз, — улыбается психолог.

— Это было бы хорошо, — улыбаюсь в ответ. — Но я больше про то, что мне-то дальше делать…

— Если коротко, ничего героического, — отвечает Вера Тимофеевна. — Не принимать сейчас больших решений на пике страха, злости или усталости. Не заставлять себя срочно понять, кто для вас Феликс и что вам делать с этим браком. И не требовать от себя, чтобы тело за неделю перестало реагировать на то, что было для него опасным. Для начала вы можете просто попробовать замечать, что именно запускает в вас реакцию. Только как можно более конкретно. Он вошёл без стука. Встал за спиной. Повысил голос. Приказал. Подошёл слишком близко. Дотронулся без предупреждения.

У меня неприятно сжимается внутри, но в этот момент как будто уже не так сильно, как раньше. Или мне кажется?

— Дальше вы можете отмечать, что делаете после, — продолжает она. — Уходите, начинаете возражать или замираете, или делаете вид, что ничего не происходит. Это нужно не для того, чтобы вы начинали себя ругать — а только чтобы выделить определённую закономерность.

— То есть вести дневник?

— Можно дневник. Можно заметки в телефоне. Можно просто вечером коротко записывать три фразы — что произошло, как отреагировало тело, что я сделала после.

— Честно сказать, я не очень-то хочу всё время о нём думать, — признаюсь нехотя. — У меня и так ощущение, что он занимает слишком много места в моей голове.

— Тогда записи могут особенно помочь, — кивает Вера Тимофеевна. — Иногда, когда вы переносите мысли в формат текста, это помогает избавиться от них. Попробуйте.

— Хорошо, — киваю, вздохнув. — Но с Феликсом что делать? Допустим, он входит, я напрягаюсь, понимаю, что напряглась, не называю себя идиоткой. Дальше что?

— По возможности говорить коротко и конкретно. Не объяснять всю историю реакции, если вы не хотите. Вы можете сказать: «не подходи сзади». Как вариант: «не трогай меня сейчас» или «говори тише». Чем короче фраза, тем легче произнести её в напряжении.

— Он это возненавидит, — качаю головой.

— Возможно.

— Он вообще не любит, когда ему что-то запрещают.

— Это не запрет. Это граница, которую вы ему устанавливаете.

Я тихо фыркаю.

— Боюсь, Феликс не оценит терминологическую разницу.

— Вам важно не убедить его оценить, а сначала самой понимать, что вы делаете. Вы не обязаны доказывать ему, что ваша граница достаточно обоснована. Это просто граница. Точка.

Я озадаченно молчу. Вот это, пожалуй, сложнее всего. Не доказывать, не объяснять, а просто сказать коротко и посмотреть, что будет.

— А если он не послушает? — спрашиваю после паузы.

— Это тоже информация, — отвечает Вера Тимофеевна. — Очень важная для вас и ваших дальнейших действий.

Самое странное, что мне почему-то не страшно от этого ответа. А ведь я бы должна бояться как раз того, что он не послушает. Но… почему-то не боюсь.

— У меня появилось много информации к размышлению, — говорю медленно, поднимая взгляд на женщину. — Спасибо. Я… попробую делать то, что вы мне сказали.

— Мы можем встретиться снова через неделю, если вам подойдёт, — дружелюбно кивает она.

— Да, это будет замечательно, — соглашаюсь, встаю и без всякого усилия улыбаюсь психологу.

А я-то думала, что всё будет значительно хуже.

Оставшиеся дни до приезда Феликса пролетают как-то слишком быстро. Он, разумеется, не говорил точно, когда вернётся, а я не спрашивала — но перед выходными, когда он должен вернуться, ловлю себя на мысли, что жду этого. Возникает странное желание попробовать то, что советовала мне психолог и посмотреть на его реакцию. Я даже самой себе отказываюсь признаваться, что стоит за этим желанием и что я буду делать, когда это, собственно, произойдёт.

А происходит в итоге как-то неожиданно. Потому что я вижу Феликса ранним утром на кухне, когда варю себе кофе.

И он просит приготовить ему тоже!

На что я просто, без объяснений говорю «нет». И отворачиваюсь к плите, ожидая ответа.

— Почему? — слышу вполне логичный вопрос, заданный как будто даже без раздражения.

— Потому что раньше ты пил лунго, — отвечаю так же спокойно, выдавая объективную причину. — А сварить лунго в турке я не могу.

— Свари какой-нибудь другой.

— Зачем? — кидаю на него взгляд, настороженно наблюдая за реакцией. — Чтобы ты потом всё равно не стал его пить? Завари себе чай.

Феликс молчит, и я снова отворачиваюсь от него. Возможно, это не та ситуация, о которой говорила психолог… не слишком подходящая, во всяком случае. Но я не чувствую ни страха, ни желания спорить или возражать. А, главное, мужчина не делает ничего, чтобы мне пришлось спорить.

Правда, Феликс тут же начинает предлагать пойти с ним куда-то, на что я моментально отказываюсь и сообщаю, что пойду к Еве.

И.… он опять реагирует спокойно. Даже поздравляет с тем, что подруга пригласила меня стать подружкой невесты.

Господи, ну просто невозможный человек. Вот как на него реагировать, если он ведёт себя так непонятно?

Зайдя к себе, быстро записываю всё, что сейчас произошло, и уезжаю к Еве. Мне никто не препятствует, даже охрана держится в отдалении, хотя они в целом не надоедали всю эту неделю.

С подругой мне удаётся расслабиться. Мы веселимся за обсуждениями одежды и церемонии, Ева знакомит меня с Тайсоном, фотографии которого я уже видела — грозный пёс оказывается ласковой зайкой, обожающей, чтобы его гладили.

Даже жених Евы, тот самый Марк Резанов, которого боятся в компании и который почти весь день пропадает в кабинете, видимо, чтобы не мешать нам, оказывается вполне приятным человеком. А уж как он смотрит на Еву… и она на него. Я каждый раз ощущаю лёгкий укол зависти — не к их отношениям, а скорее вот к этим взаимным эмоциям, которые мне, похоже, не дано испытать. Уж точно не с Феликсом.

Который внезапно появляется вечером. Я слышу его голос раньше, чем вижу самого, и всё внутри привычно собирается в тугой узел. А потом Тайсон, поднявшись, идёт в сторону вошедшего в комнату мужчины.

И я вижу, как застывает Феликс.

Это длится меньше секунды, может быть, две. Сомневаюсь, что кто-то ещё замечает это. Он не отступает, не бледнеет, не делает вообще ничего такого, что можно было бы назвать очевидной реакцией, но я вдруг… словно телом ощущаю, что ему очень не по себе. И взгляд у него на короткое мгновение делается настолько холодным и пустым, что мне становится неуютно.

Но не из-за его присутствия, а из-за него. Потому что ему абсолютно точно некомфортно!

Открытие для меня так себе… но я решаю, что подумаю об этом позже, а пока просто веду себя настолько нормально, насколько вообще могу. Поддерживаю его решение не оставаться на ужин. Даже даю ему руку. И без споров сажусь в машину, удивляясь про себя, что он сам сел за руль.

А уж наш разговор о собаках…

Я не сомневалась, что он будет отрицать свой… скажем так, дискомфорт по отношению к собакам. Но была не готова к его вопросам о том, какую собаку хочу я. И к тому, в какую сторону вообще повернул разговор. Потому что хоть он и утверждал, что не собирается позволять мне заводить собаку…

Звучало это как-то не слишком убедительно.

С другой стороны, не слишком ли быстро я стала думать, будто понимаю его мотивы?

И всё-таки этот вечер оставляет у меня странное впечатление. И заканчивается практически шоком, когда Феликс заявляет, что согласен на совместные сеансы у психолога!

Совместные сеансы! С Феликсом!!!! Я, блин, попала в параллельную вселенную?! Что происходит вообще?

Правда, не успеваю я в достаточной степени наудивляться, что за человек занял место знакомого мне невыносимого мужчины, как утром он моментально возвращается к привычному раздражающему меня состоянию. Потому что спрашивает о сестре, а потом не отвечает ни на один мой вопрос!

Ведь в курсе, как я переживаю за неё! Но нет — продолжает считать, что лучше меня знает, когда давать информацию!

Мне каким-то чудом удаётся не показать своё возмущение — зато я сообщаю, что Вера Тимофеевна согласна на сеанс для нас двоих. Надеюсь, что не пожалею об этом — хотя, судя по лицу моего мужа, он уже как раз жалеет. Но не отказывается, как я думала.

Следующие два дня проходят подозрительно спокойно. Феликс почти всё время занят. Совещания, звонки, закрытые встречи. Меня он почти не трогает. Даёт задания коротко, без лишних комментариев, иногда смотрит дольше, чем нужно, но не подходит слишком близко. Я, не выдержав, тайком пытаюсь позвонить сестре, но последний номер, с которого она звонила, уже не отвечает, так что ничего не выходит.

С другой стороны, Феликс уверенно говорит, что ей ничто не угрожает. Надеюсь, хоть в этом ему можно доверять. Не в его интересах, чтобы с Анькой что-то случилось.

А в среду вечером, когда я уже переделала все дела и просто сижу за столом, бездумно крутя в пальцах ручку, дверь кабинета открывается. Мой муж выходит оттуда с таким видом, словно собирается ехать на казнь.

Не знаю, почему мне приходит это в голову при виде него. Я даже неосознанно жду, что он сейчас скажет, что занят, и чтобы я ехала без него… но ошибаюсь.

— Ты готова? — спрашивает Феликс хмуро. — Поехали.