— Я действительно брат деда Феликса, — говорит старик негромко. — Только не родной, а сводный. У нас был один отец и разные матери. На моей матери наш общий отец женат не был, собственно, жена у него была одна — мать Арнольда. И близких отношений мы не поддерживали.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — уточняю подозрительно.

Ну правда. Для чего? Вообще, всё это выглядит, как какая-то дешёвая мелодрама. Сводные братья, любовницы, вторые семьи…

«Ой, а то можно подумать, у тебя сейчас жизнь не превратилась в дешёвую мелодраму!»

Скорее, в хоррор с элементами детектива, — думаю про себя мрачно.

— Вы не перестанете меня бояться, если не поймёте, кто я, — терпеливо объясняет Альберт. — Позвольте, я сяду?

— Разумеется, — киваю на кресло напротив. — Но я вас не боюсь, это во-первых, — говорю уже увереннее, хоть и понимаю, что вру сама себе, да и ему заодно. — А во-вторых, даже если бы боялась — вам-то что?

— Почему нормальный адекватный человек должен хотеть, чтобы его боялись? — отвечает вопросом на вопрос Альберт.

— Спросите у вашего внучатого племянника! Раз уж не можете спросить у сводного брата по причине его отсутствия в мире живых — и слава богу! — выпаливаю эту тираду на одном дыхании, и только потом прикрываю рот рукой, сообразив, что сказала.

Как бы там ни было, это грубо с моей стороны.

— Извините, — выдавливаю из себя и отворачиваюсь к окну.

— Не извиняйтесь, — слышу спокойное. — Я действительно не хочу, чтобы вы меня боялись. И хотел бы, чтобы вы чувствовали себя в этом доме комфортно.

— Это вряд ли, — усмехаюсь криво, на язвительность не хватает сил. — Вы в курсе, что Феликс привёл меня сюда как жену? — поворачиваюсь к мужчине, смотрю на него, и тот, помешкав, кивает.

— Подробностей я не знаю, если вы об этом, — говорит негромко. — Меня просто попросили подготовить комнату для вас и сказали, кто вы.

— А знаете, каким именно образом он заставил подчиниться ему? — гляжу на него исподлобья. — Шантажом. И угрозами. И вы хотите, чтобы я летала по квартире как птичка и готовила ему завтраки?

Про изнасилование я молчу. Не представляю, что когда-нибудь смогу выговорить такое вслух постороннему. Это, видимо, навсегда останется между мной и Феликсом.

— Я этого не говорил, — качает он головой. — Да и с завтраками я вполне справляюсь сам.

— Вы здесь вообще кто?

— Всего понемногу, — пожимает плечами Альберт, чуть усмехается. — Немного дворецкий, немного повар… помощник, домоправитель, как вам угодно.

Разглядываю его, пытаясь понять… но всё равно не понимаю.

— Знаете, меня за последние сутки уже столько раз ткнули мордой в грязь, что я плюну на всю деликатность и спрошу прямо, — говорю наконец. — Это для вас не унизительно? Вы фактически прислуживаете Феликсу! А вы ведь старше него и… вы родственники, и… — запинаюсь, потому что мне известно слишком мало фактов, чтобы продолжать.

А Альберт смотрит на меня так доброжелательно, что даже становится не по себе.

— Аврора Романовна, тогда уж прямота за прямоту. Унизительной работы, во-первых, не бывает, — наклоняет голову, и мне становится стыдно, потому что он абсолютно прав. — А во-вторых, моё прошлое, скажем так, сильно отличалось от того, какое было типичным для моих родственников.

— Я не понимаю…

— Я вырос в семье, где еле-еле сводили концы с концами. Фактически не имел отца, потому что с матерью тот общаться в конце концов прекратил. Образование мне дали, но всё равно я не входил в соответствующий круг, — Альберт чуть меняет позу, удобнее усаживаясь в кресле. — Хотя в целом я понимал, что представляет собой мой сводный брат, Арнольд не искал со мной общения. А может, именно поэтому и не горел желанием общаться, — задумчиво пожимает плечами. — Но в моей жизни был сложный момент, когда меня нашёл Феликс, он тогда был ещё совсем молодым. Он помог мне выбраться из ямы. Поэтому, когда он предложил жить здесь, присматривать за жильём и работать на него, для меня не стояло вопроса, соглашаться мне или нет. За это я ему благодарен. За то, что дал возможность встретить старость достойно.

— А… он помог… — не знаю, как сформулировать помягче, хотя весь этот разговор вообще светским не назовёшь.

Но Альберт явно понимает, что я хочу спросить.

— Я пил, — говорит так спокойно, словно это всё само собой разумеется. — Но уже много лет не пью, на этот счёт можете не переживать.

— Я не переживаю, — вздыхаю, опустив ноги с кресла, и всё-таки беру чашку, чтобы налить себе чаю.

Вспоминается бессмертное высказывание Броневого-Велюрова в старом фильме, когда он говорит по телефону: «А кто не пьёт? Назови! Нет, я жду!»

Да что уж далеко ходить… моя мама ведь тоже начала пить после смерти отца. Ещё и мешала всё это с антидепрессантами. Так что не мне осуждать.

— Вы очень похожи, — говорю наконец тихо, уставившись взглядом в чашку. — С вашим братом, я имею в виду.

— Я так и подумал, что вы из-за этого напряглись, — дипломатично отвечает мужчина.

Хотя я по тону слышу — он прекрасно понимает, что не только и не столько это стало причиной моего испуга. Интересно, значит ли это, что он был в курсе каких-то дел своего брата? Раз говорит, что знает, каким был Арнольд.

Но вопросов больше не задаю. Может, бояться его я и перестала… немного. Но это совершенно не значит, что я начала ему доверять. Да и вообще, доверять я здесь никому не могу.

А Альберт тем временем смотрит на умные часы на запястье, кивает явно в подтверждение чего-то, и снова переводит взгляд на меня.

— Врач приехал, Аврора Романовна, — встаёт с кресла. — Если вы не против, я пойду его встречу и провожу к вам.

— Моё мнение всё равно не учитывается, — бурчу негромко себе под нос.

Альберт, видимо, не слышит — уже ушёл. За доктором. Тьфу…

Очень надеюсь, что это хотя бы женщина. Хотя подозреваю, что шансы на это стремятся к нулю. Если у Феликса и есть ручной врач, которого можно вызвонить по первому требованию — то наверняка это мужчина.

Когда слышу шаги и очередной короткий стук в и так открытую дверь, поднимаю глаза, отводя взгляд от чашки с остывшим чаем в руках.

— Ну естественно.… - вздыхаю с усталой обречённостью.

На пороге стоит мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше. Высокий, сухощавый, в обычной одежде. Хорошо хоть не в белом халате, а то это выглядело бы уж совсем как сцена из дурацкой мелодрамы.

— Можно войти? — уточняет со спокойной деловитостью.

— Вы ведь уже пришли, — говорю раздражённо, но тут же снижаю тон. — Извините. Входите. Не планировала срываться на вас.

— А на кого планировали? — неожиданно улыбается он.

— Кандидатур хватает, — хмыкаю и представляюсь: — Меня зовут Аврора.

— А меня Михаил Андреевич, рад с вами познакомиться, Аврора, — кивает он. — Можно присесть?

— Ради бога, — обвожу рукой комнату. — Любое место на ваш вкус.

— Вы производите впечатление весьма уравновешенной особы, — врач устраивается на кресле напротив меня, смотрит внимательно. — Мне сказали, что вызов срочный, потому что у вас истерика и паническая атака.

Ну конечно! Что ещё мог сообщить врачу мой так называемый муженёк!

— А вы что, психиатр? — наклоняю голову, разглядывая его.

— Нет, что вы, — качает головой Михаил Андреевич. — Терапевт. Кто-то вроде… скажем так, семейного доктора. Первая инстанция, чтобы решить, нужен ли вам специалист узкого профиля и какого конкретно. Так что случилось, Аврора?

— Плохое утро, — пожимаю плечами, — продолжающееся два с лишним хреновых года.

— Бывает, — с пониманием кивает врач. — Вы не против, если я вас осмотрю?

— Давление, пульс, кислород в крови? — пожимаю плечами. — Осматривайте.

Он, коротко улыбнувшись, достаёт из небольшой сумки аппарат для измерения давления, я протягиваю руку, на которую надевают манжету. На палец другой руки цепляет штучку, которую стали повсеместно использовать после пандемии, этот… пульсоксиметр. Даже я знаю это название, хотя мне до сегодняшнего дня ничего такого не требовалось.

Манжета сжимает руку, аппарат тихо гудит, я смотрю в сторону окна и думаю о том, что было бы очень удобно вот прямо сейчас, немедленно, взять и умереть от какой-нибудь мгновенной, очень благородной и совершенно не унизительной сердечной недостаточности. Чтобы Феликс потом до конца жизни объяснял всем подряд, почему его молодая жена скончалась в первый же день семейной жизни.

Жаль, не судьба.

— Давление сто на семьдесят, немного пониженное, — хмурится мужчина, смотрит на меня. — Вы знаете своё рабочее давление, Аврора?

— Покупка домашнего тонометра у меня была запланирована лет на двадцать попозже, — устало качаю головой.

— Понятно, ну, оно может быть у вас постоянно таким, это не показатель. Голова не кружится?

— Нет.

— Тревожность? Учащённое сердцебиение? Тошнота? Озноб? Ощущение, что что-то идёт не так, но вы не понимаете, что именно?

— Это в целом по жизни или только сегодняшнее утро? — уточняю без особой бодрости.

— Сегодняшнее утро, — он чуть улыбается.

На секунду мне хочется соврать, что всё прекрасно. Но какой в этом смысл?

— Всё вышеперечисленное, — вздыхаю устало.

— А как с аппетитом?

— Если вы сейчас спросите, ела ли я, я решу, что вы тесно общаетесь с моей сестрой, — хмыкнув, смотрю на пульсоксиметр на пальце.

— Значит, не ели, — кивает он. — Сатурация девяносто восемь, в норме. Но я хотел бы…

И подаётся вперёд, протягивая руку.

Я не знаю, что он собирался сделать. Возможно, просто снять манжету с моего предплечья. Но на меня это быстрое и неожиданное движение действует совершенно не так, как хотелось бы.

Я сжимаюсь, отшатываюсь так, что подо мной покачивается кресло, вцепляюсь в подлокотники. Не знаю, какое выражение сейчас на моём лице — но точно не довольство и радость.

Михаил Андреевич замирает, внимательно глядя на меня.

Потом убирает руку. Повисает пауза — не слишком длинная, но многозначительная.

Чёрт!

Чёрт-чёрт-чёрт…

— Не хотите рассказать мне, Аврора? — негромко, мягко уточняет мужчина.

— Нет, — качаю головой, расправляя скрюченные пальцы и выпрямляясь. — Нечего рассказывать.

Врач молча смотрит на меня.

— Понятно, — говорит наконец.

Это его «понятно» выбешивает максимально и сразу! Так и хочется сказать: да что тебе вообще понятно?!

Но я сдерживаюсь. И так уже… среагировала.

— Аврора, я не буду к вам прикасаться, — говорит вдруг мужчина спокойно. — Думаю, на этом мы можем закончить с осмотром.

— В смысле? Так быстро?

— В смысле, я уже вижу достаточно, чтобы сделать выводы общего характера. А насильно дообследовать вас мне неинтересно.

— И что же вы видите? — спрашиваю прохладно.

— Я вижу, что вы в сильном напряжении, мало спали, почти не ели и держитесь сейчас в основном на упрямстве.

— Потрясающе, — закатываю глаза.

Да, наверное, это грубо. Лично он мне ничего не сделал. Но у меня на светский разговор нет ни сил, ни желания. Несколько секунд я просто смотрю на врача и думаю, что, наверное, в другой день и в другой жизни мне бы даже понравился этот человек. Вежливый, не суетится, не делает из меня дуру и не пытается ставить диагноз в стиле «вам просто нужно попить пустырник с магнием и отдохнуть».

Но именно сегодня мне вообще никто не нравится.

— Чего вы хотите от меня? — спрашиваю наконец устало.

— Я хотел бы, — отвечает Михаил Андреевич. — Чтобы вы допустили мысль, что вам нужна помощь.

Ну вот. Приехали.

— Нет, — говорю сразу.

— Я ещё не договорил.

— А я уже говорю нет.

— Аврора….

— Нет, — повторяю, чувствуя, что начинаю злиться. — Если вы сейчас начнёте втирать мне про психотерапию, работу с травмой, безопасное пространство и прочие прекрасные вещи, я вас заранее разочарую. Нет.

Он, как назло, не обижается. Даже не морщится.

— Почему? — уточняет спокойно.

— Потому что я не хочу.

— Это не ответ.

— Ещё какой! Очень ёмкий.

— Хорошо, — кивает Михаил Андреевич. — Тогда давайте я переформулирую. Вы пережили что-то, какой-то травмирующий опыт, после которого ваше тело реагирует на некоторые внешние раздражители раньше, чем вы успеваете подумать. Вы можете, конечно, оставить всё как есть… но, к сожалению, эта проблема не из тех, которые рассасываются сами собой, если их не трогать.

— А если трогать, то что? — усмехаюсь, уже не пытаясь сдерживать раздражение. — Мне станет легче от того, что кто-то в красивом кабинете будет сочувственно кивать, пока я рассказываю, какая у меня увлекательная жизнь? Нет, спасибо.

— Ладно, — говорит он после очередной короткой паузы. — Тогда давайте сделаем так. Я выпишу вам рецепты на мягкое успокоительное и снотворное. И оставлю контакты моей коллеги. Женщины, очень хорошего специалиста. Вы не обязаны звонить ей сразу, как я выйду из этой двери. Ни сегодня, ни завтра, ни в какой-то другой день — но будет неплохо, если её номер будет у вас под рукой. Я предупрежу её о вас.

Ну хорошо хоть мужчину не предложил. Женщина — уже неплохо. Хотя бы менее противно.

— Я подумаю, — говорю нехотя.

— Этого достаточно, — кивает врач.

Потом пишет что-то на листке, достаёт ещё одну карточку, кладёт всё на стол и, уже убирая в сумку все свои девайсы, говорит буднично, как бы между делом:

— И несколько дней постарайтесь, чтобы вас не трогали без необходимости. Можете прямо сказать об этом всем близким. Даже в бытовом смысле. Сейчас для вас чем меньше неожиданных прикосновений, тем лучше.

Смотрю на него и думаю, что если он сейчас ещё и пойдёт лично инструктировать на эту тему Феликса, то я, пожалуй, начну верить в чудеса.

Хотя нет. Не начну.

— Спасибо, — выговариваю сдержанно.

Михаил Андреевич встаёт, чуть наклоняет голову, улыбается мне.

— Берегите себя, Аврора.

Дверь за ним мягко закрывается, а я остаюсь одна и несколько секунд смотрю на карточку с именем и номером телефона, лежащую рядом с рецептом.

Психотерапия, ну конечно. Прекрасная идея! Он бы ещё семейную предложил! Для достижения, так сказать, максимального результата в кратчайшие сроки!

На секунду представляю невозможную картинку, как Феликс, рыдая и сморкаясь в бумажные платочки, рассказывает психотерапевту, какой он гондон, и меня пробивает на нездоровый смех.

— Вижу, тебе уже легче.

Вскидываюсь в многострадальном кресле и смотрю на вставшего в дверном проёме Феликса.

Лёгок на помине!