Аврора

Я выхожу из кабинета и первым делом думаю не о том, что произошло.

А о том, что мне… просто нужно дойти до выхода.

Сделать несколько шагов по коридору. Не упасть. Не остановиться. Желательно не встретить никого из гостей.

Левая рука всё ещё сжимает разорванное бельё. Я осознаю это только на середине пути и, не глядя по сторонам, запихиваю скомканную ткань в сумку. Движение выходит каким-то механическим, неловким и чужим.

Вообще всё тело сейчас чужое. Только саднит внутри… там, где только что был он. А ещё в груди жжёт. И в глазах.

Воздух в коридоре прохладный. Или мне так кажется. Я не понимаю. Не чувствую почти ничего. Только где-то очень глубоко, далеко, под грудной клеткой, ощущаю, как стучит сердце. Так медленно и тяжело, как будто ему тоже не до конца ясно, надо вообще продолжать или уже можно прекращать.

Глупости. Я ведь жива.

Я сильная девочка. Я умная девочка. Я не стану устраивать истерику посреди чужого особняка, где куча людей, официанты, охрана...

Я вообще ничего не стану. Только пойду вперёд.

Кажется, если сейчас кто-то со мной заговорит, я не пойму смысла слов. Просто не сложу их в предложения. Не потому что у меня шок, не потому что я несчастная жертва из социальной рекламы, а потому что у меня в голове внезапно стало… словно бы очень мало места.

Осталось самое необходимое. Идти. Дышать. Не смотреть назад. Не думать.

Оглядываюсь, не понимая, где лестница, но прохода туда не вижу. Зато вижу двери лифта. Только в этот момент вспоминаю, что да, мы поднимались сюда на лифте. Всего-то два этажа.

Жму на кнопку, ощущая пальцем прохладу металла.

Двери разъезжаются, я вхожу внутрь и только там понимаю, что всё это время держала спину так прямо, словно мне в позвоночник вставили металлический штырь. Прислоняюсь лопатками к стенке и на секунду закрываю глаза.

Зря. Ох как зря.

Потому что перед внутренним взглядом мгновенно вспыхивает не картинка даже. Ощущение. Боль. Его голос. Его пальцы. Это его жуткое, оглушённое: «Почему ты не сказала?»

Меня чуть не передёргивает. Открываю глаза и смотрю прямо перед собой, на зеркальную поверхность двери.

Лифт едет вниз. Я разглядываю собственное отражение и думаю, что всё в порядке. Щёки вроде нормальные. Губы тоже. Макияж не поплыл. Глаза… ну, глаза как глаза.

Если не присматриваться.

На автомате прохожу мимо пункта охраны, выхожу на крыльцо, втягиваю воздух сквозь сжатые зубы.

Чёрт подери, у тротуара стоит его машина. И водитель уже стоит возле открытой задней двери.

— Аврора Романовна, я отвезу вас домой.

Ну разумеется. Всё решено за меня, не так ли? Перебьются!

— Не нужно, — говорю, и собственный голос кажется мне странным, каким-то слишком ровным и чужим. — Я доберусь сама.

— Мне велено… — немного мнётся водитель.

Ну конечно. Мне велено. Тебе велено. Всем велено.

— Я сказала, не нужно, — повторяю, на секунду чуть не потеряв голос.

— Аврора Ро…

— Я заору на всю улицу, — говорю ровно. — Передайте вашему… вашему… шефу, что я уволилась и доеду сама.

Мужчина смотрит на меня пару секунд. Потом, к счастью, отступает.

Я разворачиваюсь и иду прочь от машины. Как удобно и предусмотрительно — приказать проследить, чтобы я добралась куда надо.

Меня чуть не выворачивает от этой мысли.

До метро я дохожу почти на автомате. Не помню, как перехожу дорогу, как спускаюсь по лестнице, как прикладываю карту к турникету — хорошо, что на автомате засунула её в сумку перед выходом из дома. Всё это происходит без меня, отдельно, само по себе. Я просто… словно бы иду внутри собственного тела.

Только на эскалаторе до меня доходит, что я стискиваю сумку так, словно это моя последняя оставшаяся защита.

Разжать пальцы не получается. Да и не хочется.

Ну и чёрт с ней. Имею право держать так, как удобно.

В вагоне, к счастью, не слишком людно. Первые две станции я просто сижу. А вот на третьей меня начинает колотить.

Сначала совсем чуть-чуть. Тонкой внутренней дрожью. Потом сильнее. Тело, видимо, решает, что раз уж я дотащила нас до относительной безопасности, можно перестать держаться.

Я вжимаюсь спиной в сиденье и заставляю себя дышать размеренно. Это просто откат. Это просто… никто не должен ничего заметить. Не нужно мне ничьего внимания. Я не хочу, чтобы до меня дотрагивались. Вообще! Совсем! Никогда!

Эта мысль вспыхивает так резко, что я даже моргаю.

Никогда — это, конечно, слишком.

Но прямо сейчас именно так и ощущается. Только бы доехать до дома. Доехать, закрыть дверь, снять это платье…

Меня снова чуть передёргивает, когда я понимаю, что на мне всё ещё то самое идеально подобранное платье. То самое, в котором не к чему придраться, которое я выбирала так тщательно, чтобы никто не смог отпустить по его поводу какое-нибудь унизительное замечание.

Смешно. Это всё равно не спасло.

В эту секунду меня впервые с момента случившегося накрывает болью не тела, а… внутри головы. Я ведь правда готовилась... и старалась... и надеялась пережить этот вечер…

Дура!

Дура, дура, дура…

Горло сжимает так, что становится трудно вдохнуть. Но слёзы не идут. Истерики тоже нет. Только какое-то непонятное мерзкое ощущение внутри.

Я добираюсь до дома, и уже там, возле двери, на меня накатывает страх, которого почему-то до сих пор не было. Не сразу получается достать трясущимися руками ключи, не сразу попадаю в замок.

Закрываю за собой дверь квартиры и останавливаюсь в прихожей, привалившись спиной к стене.

Тихо. Как же тихо…

Господи боже мой…

Он сделал это. Со мной.

Хочется заплакать. Закричать. Но голоса нет. Я только закрываю глаза. А потом открываю, ставлю сумку на тумбу в коридоре и иду в ванную. Выкручиваю кран в раковине, вода льётся слишком горячая, но до меня доходит не сразу, словно внезапно болевой порог повысился… или понизился… всегда путаю.

Стою, вцепившись пальцами в край раковины, и смотрю, как струя бьёт в белую эмаль. Потом всё-таки делаю воду чуть холоднее.

Не помогает. Ничего не помогает.

Я умываюсь. Раз. Другой. Третий. Потом, почему-то не раздеваясь до конца, лезу в душ прямо в этом проклятом платье, и только когда холодная, тяжёлая от воды ткань неприятно облепляет тело, до меня наконец доходит, что это уже какой-то бред.

Сдёргиваю его через голову с такой злостью, как будто платье во всём виновато.

Белья нет.

От этой мысли меня снова простреливает насквозь, к горлу подступает тошнота. Я опираюсь ладонью о стену, коротко и резко дыша.

Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас!

Потому что если меня сейчас вывернет, это будет уже совсем какая-то дешёвая мелодрама, а я даже в роли жертвы насилия не готова терять достоинство окончательно.

Господи, о чём я вообще думаю?

В какой момент у меня в голове всё настолько сломалось, что я стою голая в собственной ванной после того, как меня только что… а переживаю о том, насколько эстетично выгляжу в процессе… проживания этого?

Выключаю воду. Потом снова включаю. Потом всё-таки заставляю себя нормально встать под душ, смываю с себя всё — макияж, парфюм, остатки этого вечера, запах его кожи, прикосновения, голос. По крайней мере, пытаюсь. Хотя ощущение такое, что ничего не оттирается — ни с тела, ни из головы.

Когда выхожу из ванной, меня уже не колотит так сильно, как в метро. Наоборот. Внутри концентрируется какая-то жёсткая, очень ясная деловитость.

Он знает, где я. Его водитель знает. Его люди, если надо, тоже узнают. Если захочет, он приедет сюда, дотянется до меня в любой момент.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я не останусь здесь. Даже до утра — не останусь. Мне нужно уехать. Куда угодно. Хоть в Питер первым же ночным. Хоть в Тверь. Хоть в Ярославль. На вокзал, в аэропорт, на чёртов автобусный рейс — неважно. Просто уехать. Лишь бы не оставаться сейчас в том же городе, где живёт он.

Кое-как вытираюсь, натягиваю первое, что попадается под руку — мягкие спортивные штаны, футболку, толстовку — и иду в комнату. Открываю шкаф в поисках чемодана, останавливаюсь, внезапно растерявшись. А где он?

Да господи, Рори! Как будто ты не знаешь, где он! Включай мозги! Верхняя полка. Синий, на колёсиках, с немного треснутой ручкой.

Снимаю чемодан, ставлю на пол, дёргаю молнию. Что мне нужно взять? Документы, мобильный, зарядку, смену белья…

На этом месте меня словно бьёт током.

Я замираю перед открытым ящиком комода, тупо глядя на аккуратную стопку трусов и бюстгальтеров, и мне вдруг делается так плохо, что приходится сесть на край кровати.

Дыши, Аврора. Просто дыши. Не хватало ещё впасть в истерику из-за собственных трусов!

Какая же гадость. Какая же… господи… гадость!

Я всё-таки заставляю себя взять вещи. Не думаю. Просто запихиваю в чемодан всё подряд — бельё, джинсы, свитер, зарядку, косметичку, документы. Потом возвращаюсь на кухню за бутылкой воды. Потом снова в комнату. Потом опять в ванную, потому что не помню, выключила ли свет.

Похоже, у меня начинается очень увлекательная игра — «проверь квартиру три раза и всё равно чувствуй себя идиоткой».

Но, может быть, и хорошо, что я двигаюсь.

Пока двигаюсь — не думаю. Не думаю о том, как он смотрел на свои пальцы, испачканные моей кровью. Не думаю о его голосе. Не думаю о том, что он сказал потом. Не думаю о том, что я всё это время, пока шла домой, сидела в метро, открывала ключом дверь, была в той же одежде, в которой он меня…

Нет! Захлопываю чемодан чуть резче, чем нужно. Молния заедает на повороте, и я почти с наслаждением дёргаю её сильнее.

Уехать. Вот что главное.

Подхватываю телефон с тумбочки, открываю приложение с билетами и несколько секунд просто смотрю в экран, не понимая, что именно ищу. Поезда? Самолёты? Автобусы? Мне всё равно, лишь бы подальше.

Палец зависает над строкой поиска, когда телефон вдруг оживает в руке. Резкий звук звонка разрывает тишину так, что я вздрагиваю всем телом, чуть было не роняя мобильный. Сердце подпрыгивает куда-то к горлу, а потом начинает колотиться так быстро, словно я не на кровати сижу, а бегу от кого-то по тёмному лесу.

Боже, не хватало мне только… кого угодно! Феликса! Шантажиста!

Но это…. смотрю на код города и рвано выдыхаю так, что выходит почти что стон. Господи, это Аня! Анька! Сестрёнка моя…

И тут же, нахлынув, приходит ещё одна волна. Я же вообще-то ради неё всё это и затеяла. Ради неё пришла к Феликсу. Ради неё согласилась быть его наживкой, его тенью на благотворительном ужине, лишь бы только её не тронули, не полезли к ней…

А если уже полезли?!

Если с ней что-то случилось?

Пальцы становятся ледяными, скользкими, и у меня не сразу получается провести по экрану, отвечая на звонок.

— Алло, — говорю негромко, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал нормально.

— Гаврош? — сразу отзывается Аня. — Ты чего так долго? Я уже решила, что ты там спишь!

От её голоса у меня внутри что-то болезненно сжимается. От этого её «Гаврош», родного до невозможности.

— Нет, не сплю, — отвечаю как можно ровнее. — Просто телефон в комнате лежал. Ты как?

— Нормально, — сестра вздыхает. — Ничего… ну, такого. Ты как? У тебя что-то голос какой-то…

— Устала просто, — перебиваю раньше, чем она успевает додумать что-нибудь опасное. — Неделя была дурацкая.

— Совсем дурацкая? — уточняет Аня, хмыкнув.

— На редкость.

— Блин, Гаврош… — тянет она с искренним сочувствием. — Ты хоть ела сегодня?

Я чуть было не смеюсь. Меня только что жизнь с размаху впечатала лицом в стену, а моя младшая сестра спрашивает, ела ли я.

— Да, мамочка, — даже получается сделать тон немного ехидным. — Ела.

— Врёшь!

— Немного привираю.

— Ну так и знала, — фыркает Аня. — Ладно, я просто хотела услышать тебя. Убедиться. Ну, сама понимаешь. Что всё хорошо.

— Всё хорошо, Ань, — отвечаю сразу.

Она молчит секунду. Потом вдруг говорит очень тихо:

— У тебя правда всё нормально?

Мне приходится вцепиться в телефон сильнее. Если я сейчас хотя бы на полсекунды дам слабину, она услышит.

— Да, — выговариваю спокойно, зажмурившись. — Просто устала. Правда.

— Ладно, — наконец сдаётся сестра. — Я позвоню ещё. Может, на следующей неделе.

Я открываю глаза и смотрю на чемодан, стоящий посреди комнаты.

— Хорошо.

— И поешь.

— Да поняла уже!

— И спать ложись, не сиди полночи в телефоне.

— Когда ты стала такой занудой?

— Кто-то же должен в этой семье быть адекватным, — важно заявляет Аня. — Ладно, люблю тебя, Гаврош!

Горло на секунду сжимает так сильно, что у меня едва получается ответить.

— И я тебя. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Экран гаснет.

Я ещё несколько секунд держу телефон у уха, хотя разговор уже закончился. Потом медленно опускаю руку, оглядываю комнату. И мне вдруг становится совершенно ясно, что я никуда не уеду. Точно не сейчас. Не ночью. Не в таком состоянии.

Я могу, конечно, дотащить себя до вокзала. Могу купить билет хоть в чёртову Кострому, хоть во Владивосток. Могу даже доехать туда на одной злости. А потом-то что?

Исчезнуть, оставив сестру наедине с проблемами — когда всё это вообще затевалось ради неё? Нет, так не пойдёт. Я откидываюсь на кровать и понимаю, что силы у меня внезапно кончились. Просто кончились — целиком и полностью. Последних хватает только на то, чтобы свернуться клубочком поверх одеяла.

Сон приходит не сразу. Я вслушиваюсь в звуки дома, звуки за окном. Когда на улице всё окончательно затихает, закрываю глаза. Но внутри меня всё ещё как будто продолжается какая-то медленная, беззвучная ломка. Тело ноет. В голове то пусто, то вдруг вспыхивает слишком резко какая-нибудь деталь, воспоминание, и я тут же отталкиваю его подальше, не давая себе додумать до конца.

Не сейчас. Всё завтра. Завтра я… что-то придумаю.

Когда всё-таки проваливаюсь в сон, он выходит рваным, липким, без отдыха. Меня то выдёргивает на поверхность, то снова утаскивает вниз. И каждый раз, просыпаясь, я не сразу понимаю, где нахожусь. В какой-то момент мне даже кажется, что я опять в том кабинете.

Резко сажусь на постели, хватая ртом воздух, и только через несколько секунд понимаю: нет. Я дома и уже наступило утро. Свет за окном белёсый, мутный, как бывает в пасмурный день. Голова тяжёлая. Тело ломит так, словно меня вчера не только изнасиловали, а ещё и избили для надёжности. Во рту сухо. В груди пустота.

Я с трудом встаю, иду в ванную, умываюсь ледяной водой, потом долго смотрю на себя в зеркало. Прекрасно, просто прекрасно. Глаза какие-то тусклые, лицо бледное. Но в целом жить можно. Главное — не присматриваться. Иду на кухню, завариваю чай. Не потому что хочу. Просто надо что-то делать руками. Надо как-то прожить следующие десять минут. Потом следующие полчаса. Потом день.

Не думать, не строить планы. Пока нет. По одному делу за раз.

Сначала чай.

Я как раз делаю первый глоток, когда в дверь звонят. Сердце падает куда-то в живот, от страха я едва не роняю кружку.

Потому что почти на сто процентов уверена. Это он!

Стою посреди кухни, глядя в сторону прихожей, и понимаю, что ни за что не открою. Ни за что! Пусть звонит. До вечера! До понедельника! До второго пришествия!

Звонок повторяется, ещё раз, ещё…

Не выдержав, ставлю кружку на стол и иду к двери. На цыпочках, как полная идиотка! Смотрю в глазок — никого. Несколько секунд я просто стою, моргая. Потом звонок, заставив вздрогнуть, раздаётся снова, и до меня доходит: человек стоит чуть в стороне от двери, не попадая в обзор.

Ненавижу!

— Кто? — спрашиваю через дверь.

С той стороны короткая пауза.

— Открывай дверь, Аврора.

Феликс.

Меня прошибает потом, а пальцы холодеют.

— Уходи, — говорю сразу.

— Открой.

— Нет.

— Я не уйду.

— Это не моя проблема!

— Либо ты открываешь, — произносит он всё тем же ровным голосом. — Либо я вызову специалиста, который за пять минут вскроет эту дверь.

Вот сволочь! Какая же сволочь! И ведь сделает, скотина!

Пальцы сами собой тянутся к замку. Я ненавижу себя в этот момент. Его — ещё сильнее. Но дверь всё-таки открываю. Не настежь. Только на длину цепочки.

Феликс стоит на площадке, но я отказываюсь смотреть ему в лицо.

— Что тебе нужно? — спрашиваю, пытаясь сделать тон ледяным, но голос дрожит.

— Открывай дверь нормально и собирайся.

Я настолько теряюсь, что не сразу понимаю смысл этих слов. Невольно вскидываю взгляд на мужчину.

— Что?

— Ты переезжаешь ко мне.

Мир, который и так держался на честном слове, на секунду качается перед моими глазами.

— Что?!

— Ты слышала.

— Ты свихнулся?! — изнутри поднимается страх, смешанный с яростью. — После того, что…

— Именно после этого. Моя жена будет жить со мной.

Хочу спросить: «Кто?!»

Но голос не слушается.

А Феликс достаёт из внутреннего кармана пиджака листок, разворачивает и показывает его мне.

Перед глазами всё плывёт, я несколько раз моргаю, вглядываюсь в розовый официальный бланк.

И буквы на нём складываются в слова «Свидетельство о заключении брака».

Я с трудом встаю, иду в ванную, умываюсь ледяной водой, потом долго смотрю на себя в зеркало. Прекрасно, просто прекрасно. Глаза какие-то тусклые, лицо бледное. Но в целом жить можно. Главное — не присматриваться. Иду на кухню, завариваю чай. Не потому что хочу. Просто надо что-то делать руками. Надо как-то прожить следующие десять минут. Потом следующие полчаса. Потом день.

Не думать, не строить планы. Пока нет. По одному делу за раз.

Сначала чай.

Я как раз делаю первый глоток, когда в дверь звонят. Сердце падает куда-то в живот, от страха я едва не роняю кружку.

Потому что почти на сто процентов уверена. Это он!

Стою посреди кухни, глядя в сторону прихожей, и понимаю, что ни за что не открою. Ни за что! Пусть звонит. До вечера! До понедельника! До второго пришествия!

Звонок повторяется, ещё раз, ещё.…

Не выдержав, ставлю кружку на стол и иду к двери. На цыпочках, как полная идиотка! Смотрю в глазок — никого. Несколько секунд я просто стою, моргая. Потом звонок, заставив вздрогнуть, раздаётся снова, и до меня доходит: человек стоит чуть в стороне от двери, не попадая в обзор.

Ненавижу!

— Кто? — спрашиваю через дверь.

С той стороны короткая пауза.

— Открывай дверь, Аврора.

Феликс.

Меня прошибает потом, а пальцы холодеют.

— Уходи, — говорю сразу.

— Открой.

— Нет.

— Я не уйду.

— Это не моя проблема!

— Либо ты открываешь, — произносит он всё тем же ровным голосом. — Либо я вызову специалиста, который за пять минут вскроет эту дверь.

Вот сволочь! Какая же сволочь! И ведь сделает, скотина!

Пальцы сами собой тянутся к замку. Я ненавижу себя в этот момент. Его — ещё сильнее. Но дверь всё-таки открываю. Не настежь. Только на длину цепочки.

Феликс стоит на площадке, но я отказываюсь смотреть ему в лицо.

— Что тебе нужно? — спрашиваю, пытаясь сделать тон ледяным, но голос дрожит.

— Открывай дверь нормально и собирайся.

Я настолько теряюсь, что не сразу понимаю смысл этих слов. Невольно вскидываю взгляд на мужчину.

— Что?

— Ты переезжаешь ко мне.

Мир, который и так держался на честном слове, на секунду качается перед моими глазами.

— Что?!

— Ты слышала.

— Ты свихнулся?! — изнутри поднимается страх, смешанный с яростью. — После того, что…

— Именно после этого. Моя жена будет жить со мной.

Хочу спросить: «Кто?!»

Но голос не слушается.

А Феликс достаёт из внутреннего кармана пиджака листок, разворачивает и показывает его мне.

Перед глазами всё плывёт, я несколько раз моргаю, вглядываюсь в розовый официальный бланк.

И буквы на нём складываются в слова «Свидетельство о заключении брака».