Феликс

Сначала я просто вижу, что она разговаривает с каким-то мужчиной.

Ничего особенного. Таких разговоров на любом мероприятии десятки: люди подходят, здороваются, вспоминают общих знакомых, обмениваются визитками, лгут друг другу с любезными улыбками и расходятся довольные собой. Нормальная среда — нормальные правила. Всё как обычно.

Я и сам в этот момент слушаю председателя попечительского совета какого-то очередного фонда, который с очень серьёзным лицом объясняет мне, почему в следующем квартале было бы неплохо расширить наше участие в одной из программ. Говорит он разумные вещи. Я даже автоматически киваю в нужных местах. Но внимание всё равно уже не там.

Оно за спиной собеседника. Точнее — чуть левее.

Там, где стоит Аврора. И улыбается.

Это первое, что заставляет стискивать зубы и давить внутри бешенство.

Потому что весь этот вечер она держится рядом со мной именно так, как я и ожидал: холодно, ровно, отстранённо. Вежлива до скрежета зубовного. Сдержанна. Ни единого лишнего взгляда, ни намёка на мягкость, ни малейшей живой интонации. Как будто рядом со мной находится не женщина, которую я когда-то собирался сделать своей женой, а очень качественно изготовленная ледяная статуя с язвительным характером.

Я же этого и хотел. Хоть что-то она должна уметь делать! Кроме того чтобы раздвигать ноги перед другими, уже имея жениха!

А потом появляется этот мужчина — и выясняется, что ледяная статуя у нас, оказывается, умеет смеяться.

Я вижу, как у неё меняется лицо, как чуть расслабляются плечи, смягчается линия подбородка. Выражение глаз становится другими — живым, настоящим. Что за хрень? Почему я вообще думаю о том, какое у неё выражение глаз?!

Имеет значение только одно: кто он? Он с ней спал, с этой дрянью? Или… планирует?

— …разумеется, это можно обсудить отдельно, — доносится до меня голос моего собеседника.

Я машинально киваю.

Обсудить.

Да. Конечно.

Отдельно.

Хоть где-нибудь обсудите уже всё без меня, мать вашу!

Потому что я больше ничего не слышу!

Только вижу, как этот мужчина наклоняется к Авроре чуть ближе. Как она не отстраняется, отвечает ему, снова улыбается.

Это даже не смешно! Весь вечер она рядом со мной напряжена, как струна. Держит спину, говорит через силу, смотрит так, словно за каждое моё слово готова мысленно закопать меня под ближайшей клумбой.

И это после того, как я вытащил её из того разговора с Региной! Сразу ведь услышал, что та ей начала припоминать. И что в ответ? Ни слова благодарности, ни тени признания — только очередные колкости.

А тут… Тут, значит, достаточно какого-то светловолосого смазливого трахаля из её прошлого, чтобы она опять стала похожа на саму себя!

Я чувствую, как сжимаются пальцы на ножке бокала. Она просто разговаривает, говорю себе. Она не посмеет сейчас заводить кого-то! Я запретил ей!

«Можно подумать, ей хоть когда-то было дело до твоих запретов», — звучит в голове голос с другими интонациями, с интонациями деда.

Изнутри снова поднимаются все те ощущения, которые я сдерживал рядом с ней с тех пор, как снова встретил её — гнилые, тошнотворно-реальные, заставляющие думать...

Она всегда была такой — не со мной?

Нет, она была. Была и со мной тоже, когда-то. До того, как я понял, что всё это ложь. До того, как увидел её в кабинете того ублюдка-юриста — а она стояла и молчала, не отрицала, не объясняла, не пыталась оправдаться, не останавливала меня. Просто молчала, пока всё у меня внутри летело к чёрту.

Я резко выдыхаю и наконец понимаю, почему меня так ведёт.

Этот мужчина не просто рядом с ней.

Он стоит на месте, где когда-то был я. И она смотрит на него так, как будто ему можно туда, куда меня так и не пустили! Я не знаю, что именно он говорит. Но вижу, как она смеётся. И в этот момент меня прошивает такой вспышкой злой, горячей ревности, что становится трудно стоять на месте.

Нет, это уже слишком!

Я что-то отвечаю собеседнику, даже не запомнив, что именно. Кажется, приношу извинения. Кажется, обещаю продолжить позже. Кажется, он не возражает.

Мне плевать. Потому что теперь я иду туда. И чем ближе подхожу, тем яснее вижу детали, которые мне, наверное, не стоило бы замечать. Её пальцы, обхватившие бокал. Как она наклоняет голову, как мягко улыбается, а этот мужчина смотрит на неё.

Тварь! Я был практически болен ею тогда, пока она ещё была моей невестой! Я берёг её! Я ей верил!

А теперь кто-то раздевает взглядом мою женщину и…

Стоп.

Мою?

«Прекрати, Феликс. Мужчина не может подчинять свои решения женским капризам. Все они хотят только одного…» — опять этот голос…

Но я в первый раз в жизни не вслушиваюсь и иду в сторону Авроры.

Нет, куколка. Ты можешь сколько угодно смотреть на меня как на врага, шипеть, язвить, делать вид, что между нами всё умерло.

Конечно, умерло! Во мне — абсолютно точно. Ты это и убила! Но… я всегда получаю то, что хотел.

— Аврора, мне нужно, чтобы ты прошла со мной, — говорю, подходя ближе.

Голос звучит ровно, даже слишком.

Мужчина оборачивается ко мне, кивает — видимо, узнаёт. Или просто понимает, что перед ним тот, кому лучше не хамить. Это хорошо. Хоть кто-то здесь умеет быстро соображать.

Но не она!

Потому что Аврора поворачивается ко мне с этим своим холодным выражением на красивом лице и спрашивает:

— Прямо сейчас?

Я смотрю на неё.

Она реально не понимает?!

Да! Прямо сейчас! Потому что ещё минута — и я уже не знаю, что именно сделаю. И кому.

— Да, — отвечаю коротко.

— Я вообще-то разговариваю.

И вот здесь крышу у меня сносит окончательно. Внешне я, уверен, всё ещё выгляжу идеально. Я воспитывался именно так. Когда внутри уже всё горит, снаружи должен оставаться только холод. Эмоции недопустимы.

Но сейчас как никогда тяжело с ними справляться.

Мне… указывают, что я не имею на неё права? Говорят подождать?

Она вообще понимает, что и кому говорит?!

И хуже всего то, что всё это она говорит на глазах у другого мужчины. Который сейчас стоит рядом и видит: она спорит со мной. Не боится и не подчиняется!

С этим белобрысым хлюпиком, значит, можно мягко смеяться.

А мне — вот это!

Я ещё успеваю сказать себе, что нужно просто спокойно увести её отсюда. Поговорить и напомнить, кто она, где она и зачем сюда приехала.

Но дальше этот ублюдок вдруг смотрит на неё и говорит, что был рад её видеть. Что хотел бы продолжить разговор. В более нормальной обстановке.

В более нормальной обстановке.

То есть эта — недостаточно хороша? Потому что я рядом?!

И когда Аврора отвечает ему, что тоже была рада, — ровно, спокойно, без тени той колючей защиты, которую выставляет передо мной, — у меня в голове уже не остаётся ничего похожего на рассудок.

Вообще ничего.

Только одна раскалённая, тёмная мысль: эта тварь, эта шлюха в очередной раз готовит мне предательство.

Снова.

Стоит мне отвернуться — и она уже смотрит на другого. Уже смеётся и делает авансы. А я, значит, снова должен стоять и смотреть? Снова позволить это и остаться тем, кому изменили?

Нет.

Хватит с меня.

— За мной, — говорю ей.

Она ещё пытается что-то сказать, но я уже почти не слышу.

Потому что чем больше она говорит, тем сильнее меня ведёт.

Я смотрю на эту злую красиваю женщину, так и не ставшую моей. И понимаю, что хочу её. Хочу, как и в то время, когда считал невинной и любящей.

У меня внутри всё уже стянуто в один узел — злость, ревность, воспоминания, унижение, желание. И последнее, пожалуй, хуже всего. Потому что от злости можно уйти. От ревности можно отвлечься. Да и вообще… это не ревность. А от того, что я весь вечер рядом с ней и ни разу не позволил себе лишнего взгляда или прикосновения — уже нет.

И тут ещё этот... Её улыбка ему, а не мне. Её «спасибо» ему, а не мне.

Я смотрю на неё и вдруг очень ясно понимаю: если не уведу сейчас, сорвусь прямо здесь. На виду у всех.

Поэтому, когда она наконец разворачивается и идёт туда, куда я указал, меня накрывает облегчением. На мгновение. Потому что я вижу, как она идёт. Эти её движения… Покачивания бёдрами…

Хочет соблазнить всех в радиусе нескольких метров?! Перебьётся! Никого у неё в ближайшее время не будет! Никого, кроме…

Не успев додумать, вталкиваю её в тёмный кабинет. Я неплохо ориентируюсь в этом здании, но не всё помню. А сейчас вообще не смотрю на обстановку. Мне на это плевать.

— Чего вы хотите, Феликс Эдмундович? — спрашивает Аврора ледяным тоном.

— Дать тебе то, что ты заслуживаешь! — отвечаю хрипло.

Она только сильнее распрямляет плечи. Смелая… дрянь. Никогда не боялась меня!

Я прохожу к столу, упираюсь в него ладонями, опускаю голову на секунду и заставляю себя сделать вдох. Мне нужно… нужно…

Резко выпрямляюсь, пытаясь взять себя в руки.

Нет. Сначала надо поставить всё на место. Холодно, чётко и без эмоций поставить её на то место, которого она заслуживает.

— Что это было? — спрашиваю, поворачиваясь к ней.

Аврора не отводит взгляда. Кто бы сомневался.

— Уточните, — произносит так же холодно. — Что именно? Мой разговор с человеком, который разговаривал со мной как с нормальной женщиной? Или ваша восхитительная сцена «к ноге», разыгранная посреди зала?

Я стискиваю зубы.

— Не начинай, Аврора.

— Что именно? Говорить? Дышать? Смотреть по сторонам? Улыбаться без письменного согласования?

Она издевается!

Я вижу это по глазам. По чуть приподнятым уголкам губ. По тому, как нарочито ровно звучит голос. Она превосходно знает, что меня это бесит. И вместо того чтобы остановиться, давит сильнее!

— Я сказал, не начинай.

— А я, кажется, ещё даже не разогрелась!

Ведьма!

Меня обжигает мгновенно, почти физически. От этой её непокорности, от этого — такого, нахрен, желанного! — тела в закрытом чересчур приличном платье, от гладко убранных волос, от шеи, которую так хочется сжать в ладонях, чтобы она начала задыхаться и умолять…

— Ты нарушаешь все договорённости, — говорю холодно, чувствуя, как с каждой фразой становится всё тяжелее удерживать нормальный тон. — Я ясно сказал: без самодеятельности!

— Серьёзно? А в каком именно пункте регламента было написано «запрещается разговаривать со знакомыми без выражения глубокого траура на лице»?

Она специально. Специально выворачивает всё так, чтобы выставить меня мелочным идиотом! И хуже всего то, что часть меня прямо сейчас понимает: со стороны это, наверное, именно так и выглядит.

— Не передёргивай.

— А вы не командуйте так, словно я — ваша собственность!

Я делаю шаг от неё.

Просто потому, что на расстоянии вытянутой руки легче сдерживать желание её встряхнуть. Или заткнуть. Или… нет. Не думай об этом.

— Следи за языком! — цежу сквозь зубы.

— А то что? Опять внесёте поправки в регламент? Добавите пункт «смотреть только на Феликса Эдмундовича с выражением вечной благодарности и покорности»?

Пальцы сами собой сильнее впиваются в край стола.

Она не остановится. Не остановится, пока не добьётся своего, пока не доведёт меня до той точки, где я сам перестану понимать, что делаю. И ведь знает, куда бить!

— Ты, кажется, решила меня испытать? — уточняю сквозь зубы.

— Нет, это вы весь вечер испытываете меня! — Аврора складывает руки на груди. — И, мне кажется, получаете от этого какое-то извращённое удовольствие.

Я чувствую, как дёргается мышца в скуле.

Извращённое удовольствие.

— Не-ет, куколка! — тяну, практически задыхаясь. — Ты… даже при твоём опыте… не знаешь, что такое извращённое удовольствие!

— Ну да, конечно, — в лице у неё что-то мелькает. — При моём-то опыте…

— Такие, как ты, не…

— Такие, как я? — она ещё и перебивает.

— Лгуньи и предательницы, — усмехаюсь в ответ, перед глазами плывёт.

Весь вечер рядом. В полушаге от меня. В облаке духов, которые она, конечно, подобрала идеально — еле ощутимые, но такие, что стоит вдохнуть один раз, и потом этот аромат так и остаётся с тобой, не выбросить его из головы.

И при этом — холодная, колючая, чужая. Чужая со мной. Живая с другим.

— Тебя сюда привезли не для того, чтобы ты строила глазки первому встречному!

Слова вылетают жёстче, чем я собирался.

Она вскидывает брови, и в её лице проступает уже не просто злость — почти презрение.

— Во-первых, он не первый встречный. А во-вторых… глазки? Серьёзно? Господи, как же мелко это сейчас прозвучало.

Мне хочется подойти ближе, совсем близко, и заставить её перестать говорить со мной этим тоном.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Правда? Нет, извините. Я, видимо, слишком тупая для таких высоких материй. Объясните ещё раз, только желательно по-человечески.

По-человечески! С тобой нельзя по-человечески, куколка! По-человечески — это злиться, ревновать, показывать, что её улыбка другому до сих пор может вышибить у меня пол из-под ног.

А она не может! Не может, я сказал!

— Ты позволила ему слишком многое, — цежу сквозь зубы.

И она смеётся.

Господи.

Она смеётся мне в лицо.

— Позволила? Что именно? Стоять рядом? Разговаривать? Не падать в обморок от счастья, что на меня обратил внимание мужчина, не требующий предварительного согласования одежды и оттенка помады?

— Прекрати.

— А то что? Вы сейчас правда устроите мне сцену ревности? После всего? Это даже не смешно.

Самое паршивое, что она права. Да, это оно и есть — грязная, практически животная ревность, какой я не испытывал уже очень давно.

— Не льсти себе, — выталкиваю сдавленное.

— О, конечно. Куда уж мне. Я же всего лишь помеха. Наживка. Приложение. Сопровождающий инвентарь…

Она сыплет словами быстро, без пауз, а я с каждой секундой всё хуже соображаю, что отвечать. Потому что формально — да, она права. Я сам выстроил между нами эту ледяную, унизительную для неё схему. Сам велел молчать, стоять рядом, быть полезной, быть приманкой. Сам превратил её в обслуживающий персонал, в функцию. И неважно, что она этого заслуживала по полной.

Важно, что у меня…. чёрт подери… не получается смотреть на неё просто как на функцию.

Не получается.

А раз так…

Я делаю шаг к ней.