Когда шаги девушки затихли где-то в коридоре, Алор ещё несколько секунд сидел, прислушиваясь к тишине, будто надеялся уловить в ней хоть отголосок её голоса, какой-нибудь лёгкий шорох, который продлил бы этот нелепый, колючий разговор ещё на мгновение. Потом медленно опустил голову, уперевшись лбом в согнутые в локтях руки.

«Вот ведь… — мысленно проворчал он, стараясь не обращать внимания на то, как в груди всё ещё гулко отдаётся эхо её слов. — Приходит, сыплет колкостями, будто пробует на прочность, и уходит, даже не задумавшись, сколько сил уходит на то, чтобы просто не сорваться в ответ».

Он не знал, кто она. Капюшон и полумрак скрывали её лицо, а манера держаться — эта смесь дерзости и неловкости — не давала никакой подсказки. То ли девица, решившая пощекотать нервы, то ли придворная сплетница, охочая до сенсаций. Или вообще чья-то нанятая наблюдательница. Но голос… голос у неё был приятный.

«Высокомерие вперемешку с любопытством, — думал он, сжимая и разжимая кулаки, пока цепи тихо позвякивали. — Хуже не придумаешь. От прямого удара можно закрыться. А от такого… остаётся только злиться».

И он злился на неё за эти шпильки, за то, что она пришла, будто это её право — разглядывать его, как диковинку, оценивать, подмечать каждую тень на его лице, каждый сдержанный жест. Злился на себя за то, что вообще обратил внимание, что слушал, что пытался подобрать слова, которые не прозвучали бы как слабость. И ещё больше за то, что в какой-то момент ему вдруг захотелось не язвить, а сказать что-то простое, без двойного дна: «Я устал. Я хочу выбраться отсюда». Но он не сказал. Потому что простые слова в цепях звучат как просьба о жалости, а жалость он ненавидел.

Тишина темницы снова стала привычной, плотной, обволакивающей, будто сама тьма хотела утешить его тем, что здесь никто не ждёт от него ни слов, ни реакций. Алор прикрыл глаза, пытаясь вернуть себе то самое состояние отстранённости, которое помогало ему держаться: «Это просто место. Это просто цепи. Это просто время, которое нужно перетерпеть».

Но голос девушки всё равно звучал где-то на краю сознания, перебивая даже монотонный стук капающей воды. Ему даже расспросить о ней не у кого было, Борха вчера уволокли из темницы, а стражники боялись с ним заговаривать.

Алор снова и снова прокручивал в голове разговор с девушкой в капюшоне. Её слова, интонации, паузы. И вдруг его кольнула одна мысль: а что, если она была не просто любопытной придворной? Что, если в её манере держаться было что-то большее?

«Принцесса, — тихо прошептал он про себя, будто проверяя слово на вкус. — Или кто-то очень близкий к ней».

Эта догадка не принесла облегчения, только ещё одну грань раздражения. Если это правда, то её колкости были не просто капризом, а демонстрацией власти: «Смотри, я могу прийти сюда, могу говорить с тобой как хочу, и ты ничего не сможешь сделать». И от этого становилось ещё горче.

Но тут же он одёрнул себя: «Какая разница? Титул ничего не меняет. Она всё равно говорила то, что хотела, и ушла, когда захотела».

И тут скрипнул засов, ввалился стражник, тяжёлый, шумный, пахнущий сыростью и дешёвым табаком. Он остановился у решётки, тяжело дыша, и буркнул:

— Вставай. Тебе на выход. Король желает видеть тебя в тронном зале.

Алор не сразу понял, о чём речь. Он поднял голову, вглядываясь в лицо стражника, будто искал в нём намёк на шутку. Но тот не шутил.

— Что, прямо так? — Алор кивнул на цепи. — В оковах предстать перед королём? Это у вас считается особым знаком почёта?

— Не мне решать, — пожал плечами стражник. — Приказ есть приказ. И советую не тянуть: когда король ждёт, он ждёт не просто так.

Алор медленно поднялся, внутри шевельнулось что-то похожее на иронию: «Ну вот, кажется, жизнь подкидывает новый поворот».

Но вместе с иронией пришло и другое чувство — странное, колючее предвкушение. Не радость, не облегчение, а просто ощущение, что сейчас начнётся что-то новое. И, возможно, это новое будет даже опаснее темницы.

* * *

А тем временем Линна вернулась в опочивальню, и едва сбросила плащ, как на неё нахлынула привычная дворцовая суета: прибежали фрейлины и закружились вокруг, шурша тканями, щёлкая застёжками и перешёптываясь о том, какое платье лучше подчеркнёт её статус.

— Ваше высочество, вы будто не слышите нас, — осторожно заметила старшая фрейлина, помахивая веером, чтобы привлечь внимание. — Мы уже третий раз спрашиваем, какой оттенок ленты вы предпочитаете: жемчужный или серебристый?

— Любой, — буркнула Линна, не глядя. — Пусть будет серебряный. Или нет. Пусть жемчужный. Да хоть полосатый, мне всё равно.

Фрейлины переглянулись: для Линны, которая обычно могла часами спорить о том, как именно должна лежать складка на рукаве, такая небрежность была почти скандалом.

Пока они застёгивали крючки и поправляли складки, Линна стояла, стиснув зубы, и пыталась убедить себя в одном: слова пленника её ничуть не задевают. Ни его спокойное «ты хочешь, чтобы мир тебя видел», ни эта невыносимая невозмутимость, ни то, как он умудрялся каждое её острое слово принимать и возвращать, будто оно ничего не весило.

«Да мне вообще всё равно, что он там думает, — повторяла она про себя, глядя в окно, где за стеклом медленно темнело небо. — Он пленник. Чужак. Диковинка, которую держат в цепях, потому что она потенциально полезна. Точка».

— Ваше высочество, вам не холодно? — спросила одна из фрейлин, заметив, как Линна передёрнула плечами. — Может, накинуть шаль?

— Мне не холодно, — отрезала Линна чуть резче, чем хотела, и тут же мысленно выругалась на себя за эту вспышку. — Просто… тут душно.

Она действительно чувствовала, как стены комнаты будто сдвигаются, становясь теснее, чем в той самой камере, куда она только что спускалась. Там, в подземелье, воздух был сырым и тяжёлым, но в нём не было фальши.

«А он вообще ни под кого не подстраивается, — с раздражением подумала Линна. — Ни под короля, ни под стражу, ни даже под меня. Будто ему всё равно, кто перед ним стоит: принцесса или крыса из подвала. Это не смелость, это наглость. Дикая, неприручённая наглость рихтэна!»

— Вот, — сказала старшая фрейлина, закрепляя на волосах Линны изящную диадему. — Теперь вы снова настоящая принцесса.

Линна посмотрела на своё отражение в высоком зеркале: безупречные локоны, холодный блеск камней, идеально сидящее платье, в котором она выглядела ровно так, как и полагалось принцессе. Но в глазах у неё мелькнуло что-то, чего раньше не было, не усталость, а какая-то упрямая, почти злая решимость, будто она собиралась бросить вызов всему дворцу разом.

«Я не из-за него такая», — мысленно твердила она, но голос Алора снова всплывал в памяти, спокойный и равнодушный, и от этого раздражение только нарастало. Её задевало именно то, что пленник не пытался её впечатлить, не пытался ей понравиться, не старался угадать, какое слово будет уместным, какое безопасным. Он вообще не старался.

«Дикий рихтэн!» — с досадой подумала Линна, стискивая пальцы в кулаки, пока фрейлины поправляли подол.

Когда они наконец закончили, Линна встала, расправила плечи и вышла из опочивальни, чеканя шаг так, будто хотела доказать не только дворцу, но и самой себе: она — принцесса, наследница, которая не нуждается ни в чьих оценках.

В коридоре её догнал тихий шёпот фрейлин:

— Она сегодня какая-то другая…

— Да, будто внутри у неё что-то зажглось.

Линна не обернулась. Она шла вперёд, стараясь не думать о синеволосом пленнике, о его сапфировых глазах и о том, как странно и неуютно было от его слов.

«Он мне безразличен, — повторяла она, спускаясь по парадной лестнице к тронному залу, и с каждым шагом старалась сделать эту мысль твёрже, будто вбивала её в ступени. — Абсолютно безразличен. Просто ещё один чужак, которого скоро казнят либо заставят служить короне. Не больше. Не меньше. Да только за его дерзкий тон его стоило бы отправить на плаху…»

В груди снова вспыхнуло раздражение — горячее, обидное, почти горькое. Ей вдруг захотелось вернуться в темницу, снова постучать по решётке, сказать ему что-нибудь такое, от чего эта невозмутимость наконец треснет, как тонкий лёд под тяжёлым сапогом. Хотелось увидеть хоть тень эмоции: злость, досаду, даже презрение, что угодно, лишь бы не это ледяное спокойствие, от которого она чувствовала себя одновременно слишком заметной и совершенно невидимой.

«Пусть себе сидит, — думала она, замедляя шаг у высоких дверей тронного зала, где уже собирались придворные, шурша шелками и звеня украшениями. — Пусть цепями гремит и с пауками договаривается. Пусть делает что хочет. Мне всё равно».