Путь к темницам принцесса знала наизусть — не по официальным картам, а по секретным ходам, которые изучила ещё в детстве, когда дворцовые коридоры были для неё не местом церемоний, а огромной полосой препятствий.

Один из таких ходов начинался за фальшивой панелью в библиотеке — её маскировала полка с самыми унылыми трактатами о налогах. Линна чуть надавила на корешок книги «О справедливом распределении податей» — той самой, которую даже библиотекарь обходил стороной, будто она могла насчитать ему лишние долги. Панель щёлкнула и отъехала в сторону, открывая узкий проход, пахнущий пылью, старым деревом и лёгким оттенком забытых тайн, будто сама тишина здесь была старше всех дворцовых указов.

— Ну вот, — прошептала она себе, будто уговаривая смелость не улетучиться, как сквозняк выдувает пламя свечи. — Просто посмотреть. Один взгляд. И сразу назад.

Проход был тесным: приходилось идти тихо, прижимаясь плечом к шершавой стене, а иногда и вовсе поворачиваться боком, чтобы протиснуться. Где-то в темноте шуршали невидимые существа — может, мыши, а может, и вовсе какие-нибудь дворцовые духи, которые обиделись, что их никто не упоминает в летописях и не приглашает на официальные приёмы. Линна вздрагивала от каждого шороха, но не останавливалась. Она повторяла про себя, как заклинание: «Я не маленькая девочка, я принцесса, я имею право знать, что происходит в моём дворце». И ещё, чуть тише: «И вообще, если меня тут кто-нибудь найдёт, я скажу, что это учебная тревога по выявлению слабых мест в обороне. А заодно и по проверке, насколько стражники внимательны, когда думают, что никто не смотрит».

Наконец впереди мелькнул тусклый свет факела — дрожащий и неровный, будто сам боялся выдать её присутствие. Линна замерла, прислушалась. Голоса. Двое стражников у входа в темницу лениво переговаривались, по очереди отхлёбывая что-то из фляги и явно не мятный отвар, который так любил советовать Грач.

— Да брось, кому он нужен, этот синий чужак? — бурчал один, звякнув пряжкой ремня. — Сидит себе, молчит. Даже не рычит. Скука смертная. Рихтэн, а ведёт себя не как зверь.

— А мне спокойнее, когда он рычит, — возражал второй, поёжившись. — Рычит, значит, живой. А этот… будто тень. Смотрит и ничего не говорит. От этого мурашки по спине бегают, как взбесившиеся муравьи.

Линна прижалась к стене, стараясь слиться с тенью. Она улыбнулась краем губ: вот и хорошо, что они болтают. Пока заняты разговорами, не смотрят по сторонам. Принцесса скользнула вдоль стены, прячась в тени ниши, которую когда-то обнаружила, когда подглядывала за сменой караула. Отсюда до камеры пленника было рукой подать, но между ней и целью стояли два стражника, как живые преграды на пути к разгадке.

Она выждала, пока они снова заведут неспешную беседу, потом ещё немного пока один из них потянется к фляге, а второй зевнёт так широко, что, казалось, мог бы проглотить половину коридора. В этот миг Линна метнулась вперёд — бесшумно, по-кошачьи, едва касаясь пола, — и тут же прижалась к холодной стене, сливаясь с темнотой. Вытащив из кладки старый, чуть расшатанный кирпичик, она заглянула в полумрак камеры.

Сначала взгляд выхватил следы суеты: двое других стражников прибирались в камере пленника — выравнивали солому, мели метлой, подтягивали цепи, будто пытались придать месту хоть каплю пристойности, словно от этой аккуратности зависела репутация дворца. У дальней стены камеры стоял прикованный пленник — высокий, статный, с телом, вылепленным не для дворцовых церемоний, а для битвы. Тяжёлые цепи змеями обвивали его торс и стягивали запястья, словно стражники хотели не просто удержать, а усмирить саму силу, что от него исходила. Линна сразу поняла: они боялись его — и не зря.

Когда глаза привыкли к полутьме, Линна тихо ахнула, но не от страха, а от внезапного восхищения. Голова пленника была опущена, будто он дремал, сберегая силы для единственного решающего рывка. Длинные синие волосы тяжёлой волной падали вперёд, скрывая лицо, но осанка выдавала упрямую гордость: даже цепи не могли согнуть его. Спина оставалась прямой, словно сама гордость не позволяла ему склониться.

Он был обнажён по пояс, и в этом не было ничего показного, лишь горькая правда о том, как нелепо и жестоко смотрятся оковы на теле, созданном для свободы. Смуглая кожа в свете факела будто светилась изнутри, отражая упрямое нежелание раствориться во тьме. Широкая грудь, мощные плечи, рельефные мышцы — всё говорило о выносливости и жизни, полной испытаний. Невзирая на внушительный рост, он выглядел изящным и гибким, а в каждом его изгибе чувствовалась скрытая сила. Даже его синий хвост, спокойно лежавший на полу, казался не диковинкой, а ещё одним штрихом к портрету существа, не вписывающегося ни в дворцовые правила, ни в привычные представления о мире.

Линна вдруг поняла: она смотрит на него не как на дикого рихтэна, чужака, а как на мужчину и в её взгляде не было ни детской любознательности, ни придворной игры, а только чистое, живое женское любопытство, от которого замирало сердце.

А потом пленник медленно поднял голову и Линна на мгновение забыла, как дышать. Он был ужасающе красив той красотой, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком сильной, чтобы просто любоваться ею, как картиной в галерее. Опасная красота.

У него было мужественное лицо — резкие, но безупречно выточенные черты, в которых сила не подавляла изящество, а лишь подчёркивала его. Высокий лоб, прямой нос, скулы, будто высеченные из камня, и линия подбородка, в которой читалась упрямая решимость. Природа, создавая его, будто колебалась между «воин» и «стихия» — и в итоге решила не выбирать, а соединить оба начала. В его лице не было мягкой приветливости, зато была притягательная загадка: хотелось смотреть и смотреть, пытаясь разгадать, что прячется за этой сдержанной маской.

Но больше всего её поразили глаза. Синие, как сапфиры, глубокие, будто в них пряталось целое синее небо. Чёрные ресницы только подчёркивали эту пронзительную синеву, делая взгляд ещё более откровенным и в то же время непостижимым. В них не было ни покорности, ни злобы, только спокойная, почти ледяная сосредоточенность, от которой по коже бежали мурашки.

Линна совсем забыла, что ей пора возвращаться, что фрейлины вот-вот придут облачать её к выходу. Всё это вдруг стало мелким, незначительным, потому что любопытство оказалось сильнее осторожности. В груди вспыхнуло упрямое, почти дерзкое чувство: она не может просто уйти. Подправив капюшон, чтобы он скрывал её лицо, она устремилась ко входу в темницу, из которой вышли те стражники, которые прибирали камеру пленника.

— Пропустите меня, — приказала она тоном, в котором звенела сталь, а не каприз. В нём слышался отголосок отцовской властности и ещё что-то своё, девичье, но ничуть не менее твёрдое.

Те вытянулись по струнке, будто вдруг вспомнили, что перед ними не просто озорная принцесса, а наследница, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.

— Ваше высо…

— Тихо, не произноси мой титул, — прошипела Линна, быстро оглядываясь по сторонам, словно боялась, что само слово «принцесса» эхом разнесётся по коридорам и долетит до ушей Грача. — Я тут инкогнито.

— Вам туда нельзя, — робко, но настойчиво сказал второй стражник, закрывая засов на двери так, будто хотел этим жестом отгородиться не только от темницы, но и от любых неприятностей, которые могли из неё вырваться.

— Кто сказал?

— Советник Грач… Он особо наказывал: никого не пускать. Ни под каким видом. Даже если сам король попросит, а уж тем более если…

— Отставить! — Линна притопнула ногой, и в этом жесте было столько королевской непреклонности, что стражники в страхе переглянулись, словно вдруг вспомнили, что перед ними не просто принцесса, а наследница трона, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.

— Тут у нас… особый пленник, — буркнул первый, будто сам стыдился этих слов, но долг требовал предупредить. — Не такой, как все. И хвост, и клыки, и смотрит так, будто знает, сколько звёзд на небе. Прямо в душу заглядывает. Он тут давеча предугадал падение крюка, словно колдун какой-то.

— Может, не предугадал, а он слишком внимателен был? — спокойно возразила Линна, чуть склонив голову. — А упавший крюк — это вина начальника темницы. Или вы хотите сказать, что у нас теперь всякий, кто не зевает по сторонам, считается колдуном?

Стражники потупились, переминаясь с ноги на ногу, будто вдруг почувствовали себя не бравыми стражами, а мальчишками, которых поймали на мелкой провинности. Но один, чуть смелее остальных, всё же решился добавить:

— У него взгляд острый, всё подмечает… Даже то, чего, кажется, и быть не может. Будто видит не только то, что перед глазами, а ещё и то, что за спиной прячется.

Линна приподняла бровь спокойно, чуть насмешливо, будто слышала подобные описания каждый день и давно выработала к ним иммунитет. В её взгляде мелькнуло едва уловимое раздражение.

— То есть типичный высокомерный тип, который считает, что знает всё? — протянула она, словно пробуя фразу на вкус и находя её слишком простой для такой ситуации. — У меня с такими разговор короткий: сначала лекция про этикет, потом просьба не мешать. А если повезёт ещё и про то, как не стоит смотреть на стражу так, будто она состоит из пыли и сквозняков.

Стражник, который говорил смелее, невольно поёжился, будто уже почувствовал на себе эту самую лекцию.

— Только… будьте осторожнее, ваше высочество, — пробормотал он, нервно сжимая пальцы. — Он тихий, но от этого только страшнее. С такими лучше не шутить: они сначала молчат, а потом одним взглядом заставляют тебя забыть, как тебя зовут.

Линна чуть улыбнулась.

— Спасибо за заботу, — тихо сказала она, чуть смягчив голос, чтобы стражник не чувствовал себя совсем уж виноватым. — Я просто хочу на него посмотреть. И, может быть, поговорить. Открывай!

Стражники переглянулись, будто мысленно бросили жребий, кому выпадет честь отодвинуть засов. Потом один из них глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и с натужным скрежетом сдвинул засов. Тяжёлая дверь в темницу со стоном приоткрылась, будто сама не хотела пускать принцессу внутрь.

Линна сделала шаг к камере, и в этот миг всё стало так тихо, словно даже камни стен затаили дыхание, наблюдая, как принцесса пересекает невидимую черту между «так положено» и «я так хочу». В этой тишине каждый её шаг звучал громче любого приказа, а воздух стал густым, будто пропитанным ожиданием: что сейчас произойдёт? Что она увидит?

Она шагнула в полумрак темницы, поморщившись от сырого, тяжёлого воздуха — он цеплялся за плащ, будто хотел удержать её и не пустить дальше. Где-то слева кто-то прокряхтел, словно старый сундук, в котором забыли закрыть крышку, но Линна не стала обращать внимания: её взгляд был прикован к камере в дальнем углу, где уже сидел, а не стоял синеволосый пленник. Его запястья были стянуты металлическими кандалами, соединёнными цепью, и даже в этой неподвижности чувствовалась скрытая сила, будто молния замерла в ожидании грозы.

Он не спал — Линна поняла это сразу. Она прошла вдоль камеры и наклонилась вперёд, будто хотела разглядеть его получше:

— Ну и вид, — она постучала пальцем по холодному металлу решётки. — Сидишь тут, как забытый зонтик в чулане. Даже не стараешься произвести впечатление. А ведь тут публика требовательная: от пленника хотя бы ждут драматичного вздоха или мрачного взгляда в пустоту. Ты же вообще ничего не делаешь. Это почти оскорбительно.

Алор медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, синие, как сапфиры, казались ещё глубже в полутьме, будто в них отражались не факелы, а сами звёзды. Его взгляд был острым, внимательным, будто он видел не только её, но и всё, что осталось за её спиной. На секунду принцессе стало не по себе, так смотрят хищники, когда добыча сама приходит к ним в лапы.

— А зачем? — спросил он спокойно, низким, чуть хрипловатым голосом. Этот голос, ровный и глубокий, будто вибрировал в груди, завораживал Линну, заставлял прислушиваться не только к словам, но и к паузам между ними. — Чтобы ты ушла довольная?

Линна фыркнула:

— Чтобы ты хоть как-то оправдал то, что тебя держат в цепях, — она постучала ногтем по пруту ещё раз, уже чуть быстрее, как будто отбивала ритм для своих слов. — Или ты собираешься сидеть тут и смотреть в угол до конца дней? Может, у тебя там тайная переписка с пауками?

Уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, скорее тень усмешки, слишком сдержанная, чтобы считаться настоящей.

— С пауками мы уже обо всём договорились, — спокойно ответил он. — Они не лезут ко мне, я не трогаю их. В отличие от терранцев, пауки умеют договариваться. И не требуют, чтобы я кивал в нужных местах.

Линна приподняла бровь, будто услышала что-то одновременно нелепое и до обидного точное.

— О, значит, ты из тех, кто предпочитает общество насекомых? Неудивительно, что тебя посадили сюда. При дворе это считается дурным тоном.

— При дворе, наверное, вообще считается дурным тоном не улыбаться по команде, — сухо заметил он. — Я не умею.

— Зато умеешь язвить, — хмыкнула Линна, чуть наклоняя голову, будто пыталась рассмотреть его под другим углом и поймать хоть тень настоящих эмоций. — Это я уже заметила.

Алор чуть наклонил голову в ответ, будто оценивал её так же внимательно, как она его.

— Я вообще редко говорю, — произнёс он, словно каждое слово приходилось доставать откуда-то из глубины, где они лежали бережно и нечасто использовались. — Слова тратят дыхание.

— Практично, — протянула Линна, постукивая ногтем по пруту решётки. — Но скучно. В нашем дворце все только и делают, что говорят. Говорят, говорят, говорят… А потом ещё говорят, что сказали недостаточно.

— Значит, мне повезло, что я здесь, — спокойно бросил Алор. Его начинала раздражать эта любопытная дамочка, которая пришла на него поглазеть.

— Или не повезло, — поддела Линна. — Тут как посмотреть. У нас тут любят «особые стратегические ресурсы», как выражается мой… то есть как выражается король. Сначала восторгаются, потом пытаются загнать в рамки, потом обижаются, что рамки трещат.

Алор наконец чуть выпрямился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес:

— Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь.

Линна на секунду прикусила губу, чуть не проговорившись, но тут же спрятала это за очередной колкостью, будто накинула привычную маску, которая всегда сидела на ней как влитая.

— О, я много чего знаю, — легко бросила она, хотя внутри всё сжалось от понимания, что он видит её насквозь. — Например, знаю, что если долго сидеть в углу, угол начинает казаться домом. А это уже опасно.

— Опаснее, чем когда на тебя пялятся из-за решётки? — в его голосе скользнула лёгкая насмешка, но без злобы, скорее, он просто не мог удержаться от того, чтобы не поддеть в ответ.

— Смотря кто пялится, — хмыкнула Линна, выпрямляясь и стараясь вернуть себе ту самую небрежную уверенность, с которой вошла в темницу.

— Тогда, может, хватит пялиться? — произнёс он почти буднично. — Если уж пришла, скажи, зачем.

Линна вдруг почувствовала, как внутри поднимается лёгкое раздражение — не злое, но упрямое, будто он нарочно не давал ей простой реакции, которой она ждала: ни восторга, ни страха, ни даже покорности.

— Знаешь, что самое неприятное в разговорах с тобой? — вдруг выпалила она, постучав чуть сильнее по решётке, так что металл отозвался тонким звоном. — Ты ничему не удивляешься. Ни тому, что я к тебе спустилась, ни тому, что вообще тут происходит. Будто сидишь в театре и ждёшь, когда опустится занавес.

Алор едва заметно усмехнулся:

— Когда сидишь в цепях, быстро перестаёшь удивляться мелочам. Если я сейчас удивлюсь, что ко мне пришла девушка, скрытая плащом и капюшоном, мне придётся удивляться и тому, что вода мокрая. А на удивление уходит слишком много сил.

Линна прищурилась:

— То есть ты хочешь сказать, что я для тебя — мелочь?

— Я хочу сказать, что тратить силы на удивление я не намерен.

Это спокойствие, эта невозмутимость вдруг задели принцессу сильнее, чем любая грубость. Линна чуть подалась вперёд, будто хотела пробить эту стену равнодушия одним резким словом:

— А на язвительность у тебя силы находятся. Очень удобно: ни удивляться, ни стараться, только отпускать колкости, будто это ничего не стоит.

Алор чуть приподнял бровь, впервые будто оценивая её не как собеседницу, а как противника в словесной дуэли:

— Если язвительность — это цена за то, чтобы не сломаться, я готов её платить. А ты, судя по всему, готова платить цену за то, чтобы тебя замечали.

Линна замерла на миг, а потом резко выдохнула, будто сбросила напряжение в коротком смешке:

— Вот это да. Ты даже комплимент умудряешься превратить в упрёк.

— Это не упрёк, — спокойно возразил Алор. — Это наблюдение. Ты хочешь, чтобы мир тебя видел. Я хочу, чтобы мир меня не трогал. В этом мы разные.

Линна шагнула ближе к решётке, не столько из любопытства, сколько из упрямого желания пробить его невозмутимость хоть чем-нибудь.

— Знаешь, я читала про рихтэнов в старых летописях, — проговорила она, чуть склонив голову, будто рассматривала его как диковинную гравюру, где половина деталей явно не совпадала с оригиналом. — Там пишут, что они свирепы, неукротимы, рычат на каждого, кто подойдёт ближе чем на пять шагов, и вообще живут по принципу «сначала удар, потом вопрос». А ты… ты сидишь тут, будто на тебе не цепи на запястьях, а браслеты на балу. Ни ярости, ни дикости. Даже не рычишь. Совсем не похож на того, кем должен быть.

Алор чуть приподнял бровь, единственное движение, выдававшее, что её слова хоть немного его зацепили.

— Летописи любят преувеличивать, — спокойно ответил он. — Или описывать худших из нас. Как придворные любят рассказывать только о скандалах и никогда о том, как кто-то просто спокойно делал своё дело.

Линна фыркнула, но в этом звуке было уже не столько раздражение, сколько азарт, ей хотелось вытянуть из него хоть что-то настоящее, не эту гладкую, отполированную невозмутимость.

— Ладно, допустим. Но если ты не собираешься соответствовать легендам, хотя бы скажи, как тебя зовут?

— Алор.

Линна на секунду замерла, будто имя легло в воздухе между ними и изменило его плотность. Оно звучало твёрдо, но без тяжести, как клинок, который не поднимают для угрозы, а просто держат под рукой.

— Алор, — повторила она тихо, почти про себя, и тут же, спохватившись, вернула на лицо привычную колкую полуулыбку. — Звучит… подходяще. Резко. Как приказ.

— А тебя как зовут? — спросил он неожиданно просто, без насмешки, будто действительно хотел знать.

Линна дёрнула плечом, будто вопрос был слишком лёгким, чтобы заслуживать серьёзного ответа.

— Тебе знать не обязательно, — бросила она, постучав ногтем по решётке ещё раз, уже быстрее, отбивая ритм, который должен был скрыть, как странно ей стало от этого простого вопроса. — Имена — это для тех, кто собирается быть вежливым друг с другом. А мы с тобой… мы не про вежливость.

— Может, и не про вежливость, — тихо согласился Алор, не сводя с неё взгляда. — Но имя — это не вежливость. Это способ не думать о живом существе как о тени.

Эти слова ударили не грубо, а точно так, что Линна невольно нахмурилась, будто пыталась защититься от их смысла.

— Ну, тогда пусть я буду для тебя «та, что стучит по решётке», — нахально улыбнулась она, хотя улыбка вышла чуть натянутой. — Проще запомнить.

Уголок его губ едва дрогнул, почти улыбка, но не совсем.

— Я запомню, — сказал спокойно Алор. И добавил, будто между прочим, но так, что это прозвучало почти как обещание: — Но, когда-нибудь ты всё равно скажешь.

Линна закатила глаза, будто это была самая нелепая вещь, которую она слышала, но внутри что-то шевельнулось — не раздражение, а странное, колючее тепло, от которого хотелось одновременно уйти и остаться ещё на минуту.

— Мечтай, — буркнула она, отступая на шаг, но уже не так резко, как раньше. — У тебя тут времени много.

И, прежде чем она успела что-то сказать ещё, как он резко поднялся, так стремительно, что металл звякнул, а цепи глухо лязгнули, будто сами испугались этого внезапного движения.

Линна отпрыгнула назад так резво, что едва не потеряла равновесие, капюшон едва не слетел с головы, но она молниеносно его поправила, будто это простое движение могло вернуть ей утраченную невозмутимость. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в груди всё сжалось от испуга. Его раздвоенный язык мелькнул на губах, клыки сверкнули, и от этого зрелища по спине пробежал холодок — не столько от страха, сколько от внезапного осознания: перед ней не просто пленник, а существо, которое умеет быть опасным. А кисточка его хвоста протиснулась сквозь решётку и чуть не обвилась вокруг её запястья. Линна дёрнула рукой, будто от искры, и отступила ещё на полшага, уже не пряча страха и не только от его силы, но и от того, насколько близко она подошла к краю, не замечая этого.

На секунду в темнице повисла тишина, такая густая, что, казалось, её можно было бы нарезать на ломтики и разложить по шкатулкам как сувенир. Линна уже открыла рот, чтобы выдать что-нибудь язвительно-лёгкое, будто и не было этого ледяного холодка по спине, будто она каждый день стояла в двух шагах от опасного рихтэна и считала это обычной дворцовой рутиной: мол, сегодня темница, завтра чаепитие, послезавтра — разбор этикета с Грачем.

Но Алор опередил её. Едва заметно склонив голову, он произнёс с той самой спокойной интонацией, от которой у Линны внутри всё поджималось от глухого раздражения, словно он, одним словом, ставил её на место, не повышая голоса и даже не глядя прямо:

— Если хочешь произвести впечатление, приходи с чем-то поострее, чем постукивание по решётке. Или хотя бы с пирожным: говорят, даже в темницах хорошие манеры начинаются с угощения. А сейчас ты просто мешаешь мне беречь силы. Так что будь добра — уходи отсюда да поживее. Тут и без придворных сквозняков тесно.

Линна резко втянула воздух, будто ей в лицо плеснули ледяной водой, и на миг замерла, сдерживая вспышку раздражения. Но потом уголки её губ дрогнули и не в улыбке, а в той самой дерзкой полуусмешке, которая всегда появлялась, когда она решала не поддаваться на провокацию, а обернуть её себе на пользу.

— Ладно, — протянула она, чуть склонив голову и будто оценивая его ещё раз, уже не как пленника, а как собеседника, с которым вышло странное, колючее, но отчего-то не такое уж неприятное состязание. — Не сиди тут слишком долго в своём углу. Вдруг пауки решат, что ты теперь их король.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла прочь, шурша юбкой, растворяясь в полумраке коридора. Её шаги звучали нарочно чуть громче, чем нужно, будто она хотела напоследок оставить в этой тишине свой след, показать, что уходит не потому, что её прогнали, а потому, что сама так решила.