А в это время, пока папочка-король отсутствовал, принцесса Линна с живым взглядом и вечной искоркой насмешки в глазах, кружилась по тронному залу. Она обожала балы, танцы и лёгкий флирт, но воспринимала их не как побег от обязанностей, а как особую арену для интеллектуальных поединков. Для неё светский раут был сродни турниру, где побеждал не тот, кто громче говорил, а тот, кто острее мыслил. Она умела оставить собеседника в замешательстве с приоткрытым ртом и растерянным взглядом, чтобы он потом всю ночь ломал голову над достойным ответом, а наутро с досадой признавал: достойного ответа просто не существует.

— Вы сегодня необычайно молчаливы, лорд Меррин, — пропела она, легко проплывая мимо вельможи, который отчаянно пытался слиться с интерьером и спрятаться за веером размером с парус небольшой лодки. — Наверное, бережёте голос для чего-то действительно важного. Или просто боитесь, что если заговорите, я найду, к чему придраться?

Лорд Меррин только тяжело вздохнул, заранее признавая поражение. Он прекрасно знал: спорить с принцессой Линной — всё равно что пытаться удержать в руках ртуть: вроде бы чувствуешь, что она у тебя в ладони, а через мгновение и не поймёшь, как она выскользнула, оставив тебя в неловком положении.

Придворные шептались, что принцесса избалована, и, надо признать, поводов для таких разговоров хватало. У Линны было всё, о чём только можно мечтать: гардероб, способный удовлетворить даже самую придирчивую фантазию (включая платья для случаев, которые ещё не успели случиться), лошадка с нравом капризной дивы, собственный флигель, карета с кучером, знавшим все тайные дорожки королевства, и даже няня, которая прятала для неё засахаренные финики в таких неожиданных местах, что поиски лакомства сами по себе превращались в маленькое приключение.

Но за этой внешней лёгкостью и показной капризностью скрывался острый, наблюдательный ум. Линна ловко использовала образ легкомысленной принцессы как удобную ширму: пока все вокруг думали, что она занята исключительно выбором лент для причёски, она подмечала куда более важные детали. Замечала, как меняется выражение лица отца перед серьёзными решениями, кто из советников кивает чересчур старательно, будто пытается убедить в своей преданности не столько короля, сколько самого себя, и кто шепчется по углам, делая вид, что обсуждает погоду, а на деле договаривается о чём-то куда более значимом.

Она выросла в этом дворце, в огромном старинном здании, где эхо разносило не только шаги, но и секреты. Линна знала его не как игровую площадку, а как стратегическую карту. Ей были известны все его тихие уголки: где стены тоньше и сквозь них слышно, о чём шепчутся в соседнем зале; в какой нише лучше всего затаиться, чтобы увидеть, кто первым сбежит со скучного совета; сколько ступеней ведёт на галерею, откуда открывался лучший вид на двор особенно в те дни, когда туда торжественно приводили очередного «достойного жениха».

— Ещё один принц, — тихо бормотала она, глядя сверху на очередного кандидата. Тот так старательно расправлял плечи и так громко стучал шпорами, будто пытался произвести впечатление не на принцессу, а на каменную кладку замка. — Интересно, он сам решил сюда приехать, или папа пообещал ему половину наших лесов в приданое? А может, и весь королевский винный погреб в придачу…

И принцесса Линна была полной противоположностью отца, будто их лепили из совершенно разных материалов. Если Велдор был невысоким, округлым, по-домашнему уютным, словно тёплый пирог, которому куда комфортнее в халате, чем в парадных одеяниях, то Линна — это чистая динамика: острая линия, стремительный луч света, что режет тьму и не даёт ей ни секунды покоя.

Она пошла в мать: невысокая, стройная, с огненными волосами, тяжёлой волной струящимися по спине, будто в них спрятали отблески самого заката. Глаза её меняли оттенок, перетекая от угольно-чёрного к насыщенно-фиолетовому, словно цвет сливы, которая вот-вот созреет. Гладкий лоб, изящный носик, высокие скулы и сердцевидные губы складывались в лицо, от которого художники теряли дар речи, а поэты тут же хватались за перья. Но в её взгляде не было холодной надменности, скорее, в нём жило ожидание: будто она всё время прислушивалась к чему-то, чего другие не слышали, и ждала, когда наконец начнётся настоящая жизнь — не та, что расписана по часам придворным этикетом, а та, где есть риск, выбор и свобода.

После семидневного бала в Третьем королевстве Линна чувствовала себя слегка опустошённой от бесконечных танцев, музыки, смеха и игристых напитков, что ударяли в голову весёлыми пузырьками, будто нарочно напоминая: «Эй, ты всё ещё на празднике!». Она вбежала в опочивальню, на ходу сбрасывая наряд, и комната тут же превратилась в поле небольшого, но выразительного хаоса: золотые туфельки разлетелись в разные стороны — одна повисла на резной спинке кресла, другая устроилась на канделябре, словно решила, что это её новая сцена. Платье, расшитое серебряными нитями, оказалось на ручке двери. Это была не рассеянность, а скорее знак того, что мысли Линны уже мчались вперёд, не желая тратить ни секунды на мелочи вроде аккуратного складывания нарядов.

Опустившись в кресло, она схватила чистый лист и быстро набросала несколько строк — не стихи и не письмо, а сухие заметки: имена, даты, странные совпадения, которые могли оказаться пустым шумом… а могли стать той самой ниточкой, потянув за которую можно распутать целый клубок дворцовых интриг. Потом вдруг резко подняла голову и прислушалась — в этом движении не было ни капли легкомыслия, только собранность охотника, который уловил едва слышный шорох в кустах и теперь не моргает, чтобы не упустить добычу.

В коридоре кто-то торопливо прошёл, потом резко остановился, будто споткнулся о собственный длинный нос. Линна тут же узнала эту манеру замирать: так делал только один терранец во всём дворце. Она скорчила такую кислую гримаску, будто вместо лимонада хлебнула уксуса.

— Ну конечно. Кто же ещё?

Главный советник Грач высокий, долговязый, с плечами, вечно приподнятыми так, словно он пытался стать ещё выше, вечно ходил с таким видом, словно лично отвечал за то, чтобы ни одна мелочь не посмела нарушить порядок. Его выставленный вперёд подбородок, крючковатый нос, нахмуренные брови и пальцы, сцепленные на животе в такой тугой узел, будто он пытался удержать не только эмоции, но и все государственные тайны разом, создавали образ, который можно было бы назвать «ходячий устав». А взгляд у него был цепкий, въедливый, как у птицы, которая высматривает в траве жука: ни одна мелочь не ускользала. Казалось, он способен заметить, если тень от канделябра сдвинется хотя бы на полсантиметра и тут же запишет это в журнал «подозрительных отклонений от нормы». Для Линны он был воплощением всего, что она терпеть не могла в дворцовой жизни: бесконечных «так принято», «это не по протоколу» и «ваше высочество не должны».

Она быстро накинула пеньюар и на строгий стук распахнула дверь, старательно изображая хотя бы на четверть «примерную принцессу» — на большее в её нынешнем состоянии рассчитывать не стоило.

Грач откашлялся так громко, что даже люстра над ним тихонько звякнула подвесками, словно извинялась за то, что вообще посмела позвякать в присутствии такого серьёзного вельможи. И проскрипел своим фирменным тоном, будто каждое слово приходилось выцарапывать из каменной таблички, да ещё и стальным пером:

— Прежде чем приступить к нашим делам, позволю себе напомнить, что чрезмерное веселье в столь юном… впрочем, в любом возрасте приводит к самым печальным последствиям. Поскольку после драки кулаками не машут, настоятельно рекомендую выпить мятного отвара. Я подожду.

Линна прислонила хрустальный бокал с лимонадом к виску. В голове по-прежнему взрывались петарды, сверкали фейерверки, а какая-то назойливая мелодия всё ещё звенела в ушах — ритмично и упрямо, будто семидневный бал решил не уходить просто так, а обосноваться у неё в голове до конца недели. Она медленно опустила бокал, хитро прищурилась и, невинно хлопая ресницами так, что казалось, будто от этого движения сквозняк пробежал по залу и чуть не задул свечи, спросила:

— А если я пообещаю, что сегодня не буду кружиться по залу?

— Вы уже кружились, — сухо ответил Грач, не меняя позы. — И туфельки ваши, судя по всему, тоже. Причём, похоже, исполнили какой-то сложный парный танец без партнёра.

— Значит, я буду сидеть, — торжественно заявила Линна, плюхаясь в кресло и тут же поджимая под себя ноги так, будто хотела стать маленькой и незаметной, словно если она сожмётся до размера фарфоровой статуэтки, Грач решит, что перед ним не строптивая принцесса, а просто украшение интерьера. — Вот. Сижу. Как примерная принцесса. Почти.

Грач тяжело вздохнул, будто на его плечи только что положили стопку самых скучных указов королевства, да ещё и сверху придавили печатью размером с обеденную тарелку.

— Ваше высочество, — произнёс он с терпеливой строгостью, достойной святого мученика, — примерная принцесса не оставляет туфельки на канделябрах. Это не предусмотрено ни одним дворцовым регламентом. Даже в разделе «экстренные случаи» такого пункта нет.

— А весёлая — оставляет, — подмигнула Линна. — И знаешь что, Грач? Пусть висят. Пусть напоминают, что даже в самом строгом дворце можно немножко потанцевать. Хоть и в одиночестве.

Грач прикрыл глаза, будто пытался мысленно перенестись куда-нибудь туда, где принцессы не устраивают инсталляции из обуви, а послушно пьют мятный отвар и изучают своды законов. Но потом, видимо, понял, что телепортация сегодня не работает, и снова уставился на принцессу Линну с таким видом, будто проглотил кол.

— Ваше высочество… — начал он, но Линна уже подняла ладонь, как регулировщик на оживлённом тракте.

— Я всё поняла. Веселье — это ответственность. Ответственность — это мятный отвар. Мятный отвар — это путь к гармонии. Я даже готова сделать глоток. Один. Ради укрепления государственного порядка.

— Ваше высочество, — тянул он своим скрипучим голосом, чуть наклоняясь вперёд, будто хотел заглянуть ей прямо в мысли и убедиться, что там нет ничего неподобающего, например, идеи сбежать на конюшню или устроить чаепитие с кучерами, — дворцовый этикет требует сдержанности.

— А жизнь требует, чтобы я дышала, — парировала Линна, вздёргивая подбородок так высоко, что могла бы, пожалуй, коснуться люстры. — Или этикет запрещает и это?

Грач на секунду потерялся, его пальцы сплетались в новый, ещё более сложный узел, казалось, он пытался завязать в узел саму неловкость момента. А потом снова за своё:

— Если вы будете так себя вести, о вас пойдут слухи.

— Пусть идут, — пожала плечами Линна. — Я хотя бы не буду стоять на месте, пока они идут.

Он поморщился, будто от её слов у него заныли все суставы сразу.

— Вы слишком много спорите, — процедил советник, глядя на неё сверху вниз с таким видом, будто надеялся, что одного его взгляда хватит, чтобы она тут же стала послушной и тихой, как фарфоровая статуэтка, которая стоит на полке и не задаёт вопросов.

— А вы слишком много запрещаете, — не осталась в долгу Линна. — Может, если бы вы хоть раз сказали «можно», я бы даже удивилась. И, возможно, упала бы от потрясения.

Грач только поджал губы и поправил манжеты — его универсальный жест, означавший, что он не намерен продолжать разговор, но и не готов признать поражение.

— Скажи, Грач, а что папенька делал в подземелье? И тот пленник… он правда опасен? Говорят, у него глаза как сапфиры, а хвост, будто живой кнут!

Грач поправил манжеты, выпрямил спину так, что казалось, будто он проглотил не просто линейку, а целый архитектурный чертёж и теперь обязан соответствовать заданной строгости линий. И ответил со всей присущей ему чопорностью:

— В подземелье небезопасно: там сыро, сквозит, и даже тени выглядят подозрительно. А пленник — опасен и ужасен. Его Величество скоро это поймёт и примет надлежащие меры.

— Я слышала от кухарки, что он спас короля от падающего крюка! — не унималась Линна, подавшись вперёд так, что чуть не соскользнула с края кресла. — Разве «ужасный и опасный» станет такое делать? Может, он просто… ну, внимательный? Или у него отличный слух?

Грач едва заметно поджал губы, словно пытался удержать внутри целую лекцию о том, как принцессам не подобает прислушиваться к кухонным разговорам, а уж тем более строить на их основе теории о мотивах подозрительных пленников.

— Он рихтэн, — повторил советник, будто эти два слова были официальным заключением, заверенным печатью, скреплённым клятвой на крови и дополнительно одобренным комиссией по вопросам общественной безопасности. — Он опасен и ужасен. Его следует держать под семью замками и тремя засовами, а ключ от них — утопить в колодце, предварительно запечатав в свинцовый футляр. Собственно, я зашёл к вам, чтобы поставить вас в известность, что через два часа сбор в тронном зале. Будьте готовы в надлежащем принцессе образе.

С этими словами долговязый советник удалился, чеканя шаг так, будто хотел доказать всему дворцу, что тут всё ещё царит порядок.

Линна дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. В груди теснилось любопытство — острое, колючее, почти невыносимое, будто кто-то положил ей в карман горсть еловых шишек, и они теперь впивались в рёбра при каждом вдохе. Слухи расползались по дворцу, будто дым по коридорам: тихие, вездесущие, пробирающиеся в каждую щель. И каждый шёпот добавлял к образу пленника новую деталь: полукровка рихтэн, синеволосый, высокий, с глазами цвета сапфира…

«Не из любопытства, — твердила она себе, застёгивая тёмный плащ с глубоким капюшоном. — И уж точно не из жалости». Просто ей до оскомины надоели бесконечные нотации Грача: «В подземелье небезопасно», «Там сыро», «Там пахнет железом и отчаянием». А когда советник что-то запрещал, это становилось для Линны почти приказом, только наоборот. Да и слухи гуляли такие, что усидеть на месте было решительно невозможно: казалось, если она сейчас не сделает хоть шаг навстречу этой тайне, любопытство просто вытолкнет её из окна и не факт, что в сторону тронного зала.