Со дня окончания бала прошло двенадцать дней, и во дворце начались обычные будние дни. Ну, если, конечно, слово «обычные» вообще уместно там, где король готовился к венчанию, придворные до сих пор учились не ронять челюсть при виде рихтэнов, а по коридорам то и дело проносились гонцы, будто кто-то подлил им в утренний чай чистого адреналина.

Подготовка к венчанию шла полным ходом, и это был такой праздник, который по размаху мог бы посоперничать с коронацией, только без лишней торжественности и с куда большим количеством нервов. В тронном зале драпировки меняли трижды в день — сначала хотели «величественно», потом «нежно», потом «чтобы король не выглядел так, будто его ведут на казнь». В итоге остановились на «величественно и нежно одновременно» — и теперь зал напоминал гибрид тронного зала и будуара, но Велдор лишь вздыхал, пожимал плечами и говорил: «Главное, чтобы родовые кольца были на месте».

Для рихтэнов всё по-прежнему было в новинку, но парни уже пообвыклись. Сэмэль и Рамэль наотрез отказались лететь домой: Пятое королевство им приглянулось, да и не только королевство, в особенности те самые красивые девушки, что оказывали им знаки внимания. Причём делали это так энергично, что даже стражники на постах начали коситься на рихтэнов с лёгкой завистью.

— Ты видел, как на меня посмотрела та девушка у фонтана? — восторженно шептал Сэмэль. — Она мне улыбнулась! Три раза!

— А на меня та, в синем платье, кивнула, — гордо отвечал Рамэль. — Это почти как договор о ненападении, только романтичнее.

— Вы бы ещё флаги начали вывешивать, — ворчал Кэйрон, который в это время изучал каталог дворцовой библиотеки и уже мысленно составлял список книг, которые «просто необходимо забрать с собой». — У нас тут, между прочим, дипломатические вопросы на повестке.

— Дипломатия — это когда ты вежливо киваешь и не споришь с тем, кто держит в руках меч, — философски заметил Сэмэль. — А когда тебе улыбаются, то это уже совсем другая дипломатия.

Кэйрон только закатил глаза и вернулся к книгам. Его куда больше интересовали истории всех королевств, древние хроники и особенно всё, что касалось торговых путей и границ, — он был уверен, что знание — это сила, особенно если эту силу потом можно будет красиво подать королям.

Дарквен тем временем твёрдо вознамерился улететь домой, поговорить с отцом и всё ему рассказать, а потом вернуться с десятком воинов, чтобы те тоже вливались в другую жизнь.

А слухи по миру и правда не умолкали. Те, кто был на балу у Велдора, теперь рассказывали истории, которые с каждым пересказом обрастали всё новыми деталями: то рихтэны якобы летали под потолком и пели хором, то одним взглядом заставляли цветы распускаться, то вообще оказались древними духами, принявшими земной облик. Некоторые соседи уже готовы были заключить союзы, едва ли не на следующий день после бала отправляя гонцов с предложениями. Но рихтэны не торопились с ответом. Союз был только с Пятым королевством, а если они всерьёз собирались стать Четырнадцатым, то тут уже требовалась совсем другая дипломатия.

А что касается Линны… Тут начиналась отдельная трагедия. Точнее, не трагедия, а комедия положений, от которой принцесса была готова то ли смеяться, то ли плакать, то ли вообще сбежать на край света.

Принц Фэррис, видимо, решил, что лучший способ завоевать сердце Линны — это завалить её подарками, клятвами и живыми существами. В её покоях уже поселились три певчие птички, один попугай, который знал подозрительно много слов, и шкатулка, из которой при открытии раздавался тихий, но настойчивый звон, будто внутри сидел маленький колокольчик и репетировал симфонию. На столе громоздились письма, каждое из которых начиналось с фразы «О, несравненная!» и заканчивалось чем-то вроде «Я готов сразиться с драконом, если ты скажешь, что он тебе мешает». А однажды утром Линна вышла на балкон и обнаружила там небольшой оркестр — музыканты бодро распевали оду в её честь, причём делали это с таким воодушевлением, что даже мраморные статуи во дворе, казалось, слегка поморщились.

— Я не хочу быть несравненной, — тихо бормотала Линна, глядя на попугая, который настойчиво пытался научить её новому слову. — Я хочу просто спокойно позавтракать. Без фанфар. Без стихов. Без существ, которые смотрят на меня с ожиданием.

Изабель, которая теперь всё чаще бывала рядом, только смеялась и качала головой:

— Знаешь, раньше я думала, что самое сложное — это скрывать свои чувства. А теперь понимаю: самое сложное — это когда их выражают за тебя, да ещё и в таких масштабах.

— Именно! — воскликнула Линна, всплеснув руками. — Он даже прислал мне миниатюрную карету, в которую не поместится даже кошка! Что я должна с ней делать? Поставить рядом с попугаем и сказать: «Добро пожаловать в мой личный цирк?»

— Может, написать ему вежливое письмо? С намёком, что ты ценишь внимание, но предпочитаешь более… спокойные проявления чувств?

— Я уже писала. Три раза. Он прислал в ответ ещё одного певчего дрозда и стихотворение, в котором сравнил мои глаза с двумя звёздами, а мою улыбку — с рассветом. Я боюсь, что если напишу ещё раз, он пришлёт мне настоящий рассвет в банке.

Они обе рассмеялись, и Линна вдруг почувствовала, как напряжение, копившееся в ней последние дни, понемногу уходит. Рядом с Изабель всё казалось не таким уж катастрофическим. Даже попугай уже не выглядел как угроза, а скорее, как забавный союзник.

Тем временем во дворце кипела жизнь. Гонцы разъезжались в разные стороны, чтобы известить всем о предстоящей свадьбе. Король принимал поздравления и подарки от соседей, среди которых попадались такие диковинки, что придворные переглядывались с немым вопросом: «А это вообще съедобно?» В одном сундуке оказались маринованные улитки, в другом — набор шёлковых платков с вышитыми на них цитатами о любви, а в третьем — статуэтка, которая, по уверению дарителя, приносила удачу, если её трижды обходить по кругу перед важными делами. Велдор дипломатично благодарил, кивал и просил отнести всё в «комнату для ценных подарков», где уже громоздились коробки, корзины и загадочные свёртки.

— Главное, чтобы на свадьбе не оказалось, что кто-то подарил нам живого крокодила, — вздыхал он, потирая переносицу.

— Не волнуйтесь, Ваше Величество, — успокаивала его мадам Бёрн, которая взяла на себя координацию всей этой праздничной суеты. — Мы всё проверим. И если что-то окажется слишком экзотичным, скажем, что это пойдёт на нужды науки.

Велдор только хмыкнул и пробормотал:

— Надеюсь, наука выдержит.

Линна наблюдала за всем этим с лёгкой улыбкой. Да, принц Фэррис был чересчур усерден, да, дворец превратился в ярмарку чудес, да, рихтэны спорили о дипломатии, а подарки росли, как снежный ком. Но в этом хаосе было что-то живое, настоящее, тёплое. Это была жизнь — шумная, нелепая, иногда невыносимая, но именно такая, какой она и должна быть, когда впереди ждёт что-то хорошее.

Вечером, когда суматоха немного улеглась, Линна вышла на тот же балкон, где когда-то разговаривала со звёздами. Попугайчик сидел рядом в клетке и тихо бормотал что-то себе под клюв, будто тоже размышлял о смысле жизни.

— Ну что, мой пернатый советник, — тихо сказала Линна, улыбаясь. — Кажется, мы выживаем. Даже с оркестром и миниатюрами.

Попугайчик поднял голову, посмотрел на неё одним глазом и выдал:

— Всё будет хорошо.

Линна замерла, потом рассмеялась — громко, искренне, так, что даже стражник у лестницы улыбнулся, хотя и сделал вид, что просто поправил меч.

— Вот видишь, — прошептала она, глядя на звёзды, которые теперь не казались такими холодными. — Даже попугайчик в это верит. Значит, и я должна.

И она стояла там, в тишине, пока ночь накрывала дворец мягким покрывалом, и чувствовала, что, несмотря на все нелепости, на все письма и подарки, на споры рихтэнов и суету подготовки, впереди её ждёт что-то по-настоящему хорошее. И ради этого стоило выдержать даже целую армию певчих птиц.

А ещё через три дня настал тот самый долгожданный день.

Он будто сам по себе дышал торжественностью, даже воздух над столицей стал гуще, напоённый ароматом цветущих лип, горячим дыханием толпы и тихим предвкушением чуда. Солнце встало рано, щедро заливая улицы золотым светом, и казалось, что само небо решило не прятаться за облаками, а распахнуться во всю ширь, чтобы не упустить ни единого мгновения.

Свадьба была пышной и торжественной, но в этой пышности не было показной тяжести, напротив, она переливалась, искрилась, словно драгоценность, оправленная в радость. На главной площади собралось, казалось, всё Пятое королевство: горожане в лучших нарядах, послы в строгих мантиях, дети, втиснувшиеся в первые ряды, чтобы видеть всё до мельчайших деталей, и даже старики, которые пришли не столько ради зрелища, сколько ради того, чтобы почувствовать: в их королевстве сегодня рождается что-то доброе.

Изабель шла к алтарю в красивом белом платье, расшитом жемчугом и серебряными нитями, а на голове у неё покоилась лёгкая корона — не тяжёлая, не давящая, а словно сотканная из света и доверия. Она плакала, но теперь это были слёзы, в которых не осталось ни страха, ни сомнений, только счастье, такое огромное, что его невозможно было удержать внутри. И каждый её шаг был не просто движением вперёд — это было прощание с тенью, с той тишиной, в которой она так долго пряталась, и встреча с жизнью, открытой и настоящей.

Велдор стоял у алтаря, и в его глазах светилось что-то, чего Линна не видела уже очень давно, может быть, с тех самых пор, когда её мать ещё была рядом. Он держал Изабель за руку, и его улыбка была не той, что полагается королю на официальных церемониях: сдержанной, выверенной, почти бесстрастной. Это была улыбка мужчины, который наконец нашёл то, чего ему так не хватало, — не власти, не славы, не новых земель, а простого, глубокого покоя, который приходит только рядом с тем, кто видит тебя настоящего и всё равно остаётся.

Линна стояла рядом, чуть позади, в платье цвета утреннего неба, и улыбалась. Её улыбка была искренней, без тени горечи, потому что в этот день ей хотелось только одного, чтобы папа был счастлив. Но в сердце жила своя, непрошеная боль, тихая и острая, как тонкая игла, которую не замечаешь, пока не притронешься. Вот так просто — взять и остаться. Вот так просто — выбрать того, кого любишь, и не искать причин, чтобы уйти.

Когда верховный жрец произнёс заветные слова, когда кольца легли на пальцы, а толпа взорвалась радостными криками, Линна почувствовала, как её собственное сердце сжалось, но не от боли, а от благодарности. За то, что папа наконец позволил себе быть счастливым. За то, что он не побоялся открыть дверь, за которой столько лет прятал свои чувства. За то, что теперь у него есть тот, кто будет рядом не только в дни побед, но и в тихие вечера, когда короне хочется отдохнуть, а ему просто посидеть у огня и знать, что его понимают.

После церемонии площадь превратилась в один большой праздник: зазвучали трубы, запели хоры, на столах появились пироги, мёд и вино, а в воздухе закружились ленты и лепестки роз. Дети бегали между взрослыми, ловя сладости, музыканты играли так, будто хотели, чтобы эта мелодия никогда не заканчивалась, а послы, забыв о дипломатии, хлопали друг друга по плечам и смеялись.

Рихтэны тоже не остались в стороне. Сэмэль и Рамэль кружили в танце каких-то местных девушек, умудряясь одновременно кланяться, улыбаться и делать вид, что они всегда так танцевали. Кэйрон, хоть и держался чуть в стороне, не смог сдержать улыбки, когда ему вручили кубок и провозгласили тост «за новых друзей». Дарквен, вернувшийся как раз к свадьбе вместе с Вэллэном выглядел почти спокойным. Почти. Потому что даже в такой день в его взгляде читалась мысль: «А теперь пора поговорить о Четырнадцатом королевстве».

Линна ненадолго задержалась у края площади, наблюдая за этой живой, шумной картиной. К ней подошла Изабель, теперь уже королева, но всё такая же тёплая, всё такая же настоящая.

— Ты сегодня такая тихая, — мягко сказала она, накрывая руку Линны своей. — О чём думаешь?

Линна улыбнулась, чуть склонив голову:

— О том, что иногда счастье выглядит совсем не так, как ждёшь. Оно не обязательно должно быть громким, сверкающим, зовущим в путь. Иногда оно просто берёт тебя за руку и говорит: «Я здесь. И этого достаточно».

Изабель кивнула, будто поняла не только слова, но и то, что осталось невысказанным.

— И иногда оно приходит не вместо приключений, а рядом с ними. Ты ведь не перестанешь искать и ждать свои звёзды, правда?

— Не перестану, — твёрдо ответила Линна, и в её голосе прозвучала та самая сталь, что пряталась за мягкостью улыбки. В нём не было бравады, только знание: её сердце принадлежит и этому двору, и этим улицам, и одновременно бескрайнему космосу, где сейчас летел Алор.

Они обнялись — не как принцесса и королева, а как две женщины, которые научились видеть друг в друге не титулы, а сердца. И в этом объятии было столько тепла, что даже вечерний ветер, потянувший с реки, не смог его остудить.

А потом начался пир.

Столы ломились от угощений, музыканты играли, слуги сновали между гостями, разнося кубки с вином, от которого пахло солнцем и спелым виноградом.

Придворные кружились в танце и смеялись, король и королева не отставали от молодёжи, а Дарквен, обычно такой сдержанный, позволил себе на секунду забыть о своём достоинстве и подхватил на руки маленькую девочку, которая умоляла «показать, как летают», и закружил её, будто они оба были детьми.

В этот вечер небо казалось особенно близким, звёзды — особенно яркими, а будущее — не пугающей неизвестностью, а дорогой, которую можно пройти, если рядом есть те, кто не даст упасть.

Линна подняла глаза к небу, и ей вдруг показалось, что где-то там, среди этих холодных огней, на неё смотрит Алор. И в этом было своё утешение: они разделены пространством, но соединены небом.

— Я люблю тебя, — прошептала она.