Мир, в который попал Алор, был без названия, будто кто-то впопыхах рассыпал по земле тринадцать королевств и теперь с интересом наблюдал, как они толкаются локтями, пытаясь занять побольше места. Тринадцать корон, тринадцать амбиций, тринадцать вечных обид — и ни одного желания просто посидеть и поговорить.

Королевства то сходились в яростных стычках на пограничных пустошах, то за богато накрытыми столами заключали торжественные союзы, то снова хватались за мечи стоило лишь кому-то косо посмотреть на соседа. Эта бесконечная карусель войн и примирений крутилась так давно, что уже перестала казаться политикой и превратилась в скучную привычку, вроде ежедневной зарядки, которую все делают «потому что положено», хотя толку от неё никто не видит.

— Опять воюем? Ну ладно, — бурчали в замках, поправляя доспехи. — Только пусть сначала повара успеют испечь пироги. Обидно, когда всё портится из-за осады. Кому нужны завоевания на голодный желудок?

Алор оказался в Пятом Королевстве, которым правил Велдор Третий. Королевство было небольшим и уютным, как тёплый плащ, который отлично греет в прохладный вечер, но совершенно не годится для войн. Оно лежало в долине, укрытое с севера грядой холмов, а с юга — широкой лентой реки, такой глубокой и широкой, что даже самые самоуверенные пловцы предпочитали не проверять её на прочность. Земли здесь были плодородны, терранцы — спокойны, а казна — не слишком велика. Именно поэтому Пятое Королевство вечно оказывалось в центре чужих интересов: не как грозная сила, а как лакомый кусочек, который удобно присоединить к себе с помощью брачного договора.

У Велдора была любимая дочь, которой недавно исполнилось восемнадцать. Больше детей у короля не было, и принцессу берегли так тщательно, что, казалось, даже пыль вокруг неё сдували по расписанию. Разумеется, её готовили для выгодного брака: в конце концов, что ещё делать с принцессой, если не обменять её на пару дополнительных деревень и право ловить рыбу в чужой реке?

Два самых беспокойных соседа Пятого Королевства — Четвёртое и Шестое — уже много лет поглядывали на принцессу как на главный приз в своей бесконечной игре престолов, где ставками служили не только короны, но и гордость, а правила менялись каждый вторник.

Принц Фэррис из Четвёртого королевства был тем самым красавцем, о котором придворные дамы вздыхали, а придворные советники тихо закатывали глаза. Он носил плащи с таким количеством кружев, что казалось, будто он вышел не на приём, а на бал штормов, и имел дурную привычку говорить о себе в третьем лице, будто его жизнь уже была летописью, которую все обязаны читать с благоговением.

— Принц Фэррис считает, что этот букет достоин украшать не подоконник, а зал славы, — обычно заявлял он, вручая корзину цветов, от которых вяли даже камни. А письма его были написаны столь высокопарным слогом, что чернила, вероятно, морщились от стыда, пытаясь удержать всю эту пышность на пергаменте. В каждом послании он обещал принцессе Линне «бессмертную любовь, которая переживёт даже конец света, если, конечно, конец света не помешает церемонии помолвки».

А принц Морнтара из Шестого королевства был полной противоположностью: горячий и порывистый, как искра от костра, которая сначала поджигает рукав, а потом только думает, куда лететь дальше. Он не слал букетов — он слал ультиматумы. И делал это с такой искренней убеждённостью, что даже стражники у ворот начинали невольно выпрямляться, слыша его голос.

— Если принцесса Линна не согласится на помолвку, принц Морнтара приведёт к стенам Велдора всю свою кавалерию! — грозился он, размахивая перчаткой так, будто уже выигрывал битву в воображении. — И даже пекарей прихватит! Чтобы сразу отпраздновать победу! Ведь какой смысл побеждать, если не с чем разрезать праздничный пирог?

Придворные Пятого королевства только переглядывались и вздыхали: с одним приходилось бороться против удушающей романтики, с другим — против энтузиазма, который грозил сжечь всё вокруг.

Седьмое и Восьмое королевства вели себя поспокойнее — по крайней мере, не слали ультиматумов и не пытались утопить дворец в цветах. Но спокойствие их было обманчивым, как тихий пруд, в котором прячется щука. Они не столько мечтали о самой принцессе, сколько прикидывали, как бы половчее прибрать к рукам плодородную долину Пятого королевства — земли, где даже сорняки росли с достоинством и давали урожай, достойный королевских обедов.

И стоило кому-нибудь из соседей увидеть Линну хоть раз на торжественном приёме, как их дипломатические манеры тут же испарялись, уступая место либо пылким признаниям, либо воинственным обещаниям. Будто сама долина, её богатства и сама принцесса были не частью живого королевства, а призом в какой-то бесконечной, слегка нелепой игре, где каждый хотел выиграть, не особо задумываясь, что делать с выигранным.

Опасность крылась не только в словах. Однажды ночью принцессу попытались похитить: двое всадников в тёмных плащах ворвались в сад, перемахнули через ограду и почти добрались до её балкона, прежде чем дворцовая стража подняла тревогу. В другой раз на дороге, по которой принцесса ехала на ярмарку, устроили засаду, будто кто-то очень хотел показать, что даже в мирные дни мир не так уж и мирный. В третий раз её чуть не умыкнули прямо с бала, когда все были увлечены танцами и не сразу заметили, как тень скользнула между колоннами и потянулась к рукаву Линны.

После этих случаев Велдор стал бледнеть при каждом неожиданном шуме, а его любимая фраза «Ну, может, обойдётся» звучала всё менее убедительно. Он созывал совет, слушал доклады, кивал, хмурился, снова вздыхал… и понимал, что его стражи, пусть и верные, и храбрые, всё равно не могут быть везде одновременно. Что у него просто не хватает гвардейцев, чтобы закрыть каждую тропинку, каждую щель в обороне этого маленького, но бесконечно дорогого ему королевства.

Сам король Велдор Третий во всех дворцовых летописях значился как «грозный правитель, чей взгляд способен остудить даже плазменный шторм». На деле же его грозность напоминала фейерверк: яркая, впечатляющая, но держалась ровно до того момента, пока не требовалось принять по-настоящему неудобное решение. Потом фейерверк тихо гас, и оставался просто уставший терранец, который предпочёл бы сейчас не спасать королевство, а выпить чашку горячего чая и почитать книжку.

Велдор обожал ритуалы и буквально расцветал, когда можно было произнести торжественную фразу, эффектно взмахнуть мантией и сдвинуть брови. Корона у него будто жила собственной жизнью: съезжала набок при каждом энергичном жесте, словно пыталась сбежать от ответственности, которую символизировала. Велдор то и дело поправлял её, но делал это с такой старательностью и серьёзным видом, будто это был не аксессуар, а важнейший государственный механизм, от положения которого зависела стабильность всей системы.

И Его Величество был вдовцом: его горячо любимая жена умерла при родах, и он больше не женился. Он так и не смог найти никого, кто смог бы занять место той, что подарила ему дочь и ушла, оставив после себя лишь тихую пустоту в самых укромных уголках дворца.

При этом Велдор не был затворником. Пара фрейлин при дворе частенько скрашивали его одинокие ночи не столько ради страсти, сколько ради простого душевного тепла, которое помогало хоть ненадолго забыть о тяжести короны и бремени ответственности. Но главное для него всегда было одно: чтобы его дочь, его единственное живое напоминание о любимой жене, была счастлива.

А что касается рихтэнов, то их земли лежали так далеко от тринадцати королевств, что на старых картах эти края помечали не названиями, а зловещими пометками вроде «Здесь водятся чудовища» или, что ещё честнее, «Дальше — бездна». Для большинства терранцев эти места считались дикими, неизведанными и попросту страшными: туда не ходили караваны, туда не отправляли гонцов, туда вообще старались лишний раз не смотреть, будто, если не глядеть в ту сторону, беда не придёт.

Самих рихтэнов видели редко: раз-два за жизнь, да и то мельком, словно тень пронеслась по краю леса и тут же растворилась в сумерках. Купцы, возвращавшиеся с дальних трактов, шептались у костров, что встречали кого-то невысокого, хвостатого, кто двигался, то, как двуногий, то, как зверь — быстро, бесшумно, так, что волосы на затылке сами собой вставали дыбом. А потом этот кто-то просто исчезал, и оставалось только гадать: привиделось ли, или мир действительно куда больше и страннее, чем привыкли думать в уютных замках.

Терранцы называли рихтэнов «зверьми» — не столько из-за хвостов и звериной ловкости, сколько из-за того, что не понимали их языка, их обычаев, да и вообще не хотели понимать. Для королевств рихтэны были чем-то вроде легенды, пугающей сказки, которую рассказывают детям, чтобы те не убегали в лес.

А рихтэны… О том, что думали они, никто толком не знал. Они не стремились к терранцам, не искали встреч, не навязывали свои порядки. Их мир был другим — не хуже и не лучше, просто иным, как бывает иной мир у тех, кто живёт в горах, в лесах, у самой границы ночи. Они держались своих земель, своих троп, своих законов. Поговаривали, что рихтэны не любят воевать, но, если приходится, делают это так, что противник теряется ещё до первого удара. Потому все тринадцать королевств, как бы ни грызлись между собой, в сторону земель рихтэнов не совались. Пусть там живёт свой мир, пусть там ходят свои тени, пусть там шепчут свои песни на непонятном языке. Да и зачем искать приключений, если и так хватает забот с соседями, которые вечно хотят что-то поделить?

Так и жили: королевства — в своих замках, со своими интригами, балами и вечными спорами о том, кто кому должен поклониться на три четверти оборота, а не на половину; а рихтэны — в своих лесах, на самом краю карты, в мире, который терранцы предпочитали не замечать. И пока эта граница держалась, всем было спокойнее. Есть вещи, в которые лучше не лезть, если хочешь сохранить и королевство, и рассудок, а заодно и нервы, потому что выяснять отношения с теми, кто исчезает тише тени, никому не хотелось.

И оттого появление Алора в Пятом Королевстве казалось чем-то из ряда вон выходящим, словно сама бездна, о которой предупреждали старые карты, вдруг приоткрыла завесу и выпустила из своих глубин живое доказательство того, что за пределами привычного мира таится нечто большее. То, к чему терранцы не были готовы ни умом, ни сердцем.

И Алор теперь знал об этом мире достаточно, чтобы придумать себе легенду. Конечно, чистокровным рихтэном он себя не назовёт, а вот полукровкой — почему бы и нет? Версия с потерей памяти пока казалась самой удачной: так он мог тянуть время, пока не узнает об этом мире побольше. Главное — не переиграть: если слишком усердно изображать «я ничего не помню», могут решить, что он просто притворяется, и устроить допрос с пристрастием. А этого Алору хотелось меньше всего.

Внешне он и правда больше походил на местных, чем на какого-нибудь дикого зверя: да, волосы синие, язык на конце раздвоенный, хвост явно выдавал происхождение, но в целом черты лица, осанка, даже манера держаться — всё это позволяло сойти за терранца, пусть и с экзотической примесью. Значит, инстинкты стоило поумерить: не нужно, чтобы его боялись до дрожи и шарахались при одном его появлении, будто он пришёл с одной целью — перевернуть тут всё вверх дном. Пусть лучше считают странным, необычным, экзотичным, но не опасным. В конце концов, «странный» — это ещё можно терпеть, а «опасный» — уже повод для немедленных мер.

А ещё Алор наконец узнал, почему его так долго не вели к королю. Не потому, что о нём забыли, а потому, что Его Величество вместе с любимой доченькой уже семь суток гостили в Третьем королевстве на грандиозном балу, где главным событием, судя по слухам, стало не подписание союзного договора, а спор о том, какого оттенка должны быть ленты у пажей — «небесно-голубого» или «голубого, но чуть светлее, чем небо».

Советник, который оставался за главного в Пятом, был по уши в делах. У него на столе громоздились стопки приказов и указов, а в голове — список споров: с казначеем из-за бюджета, с придворными из-за рассадки на приёме (потому что посадить лорда Бёрна рядом с леди Тиссой — это почти как поднести факел к бочке с порохом), со слугами из-за чистоты парадных лестниц… Казалось, у него в ежедневнике есть даже пункт «подумать о смысле жизни», и он никак не мог до него добраться. До Алора ему и правда не было дела. Поймали какого-то синеволосого, хвостатого чужеземца? Ну и пусть сидит в темнице, ждёт своей участи. Пусть Велдор разбирается, когда вернётся. А у советника тут и без того кризис: повар заявил, что без свежей корицы королевский пирог — это не десерт, а оскорбление монархии. И вот это, по мнению советника, было настоящей угрозой стабильности государства — куда серьёзнее, чем хвостатый дикий пленник.

Но больше всего Алора удручало, что в этом безымянном мире не слышали ни о космических кораблях, ни о гравитационных двигателях, ни о голографических панелях — о всём том, к чему он привык настолько, что даже не задумывался. Для него эти вещи были как дыхание: естественные, незаметные, просто часть жизни. А здесь… здесь даже компас считали чуть ли не чудом инженерной мысли, а про гиперпрыжки и вовсе посмеялись бы, решив, что он травит байки у костра. И от этого Алору становилось не столько страшно, сколько обидно: будто он вдруг оказался в мире, где все забыли, как летать, и теперь искренне верят, что самое быстрое средство передвижения — это лошадка, которая «бежит так, что ветер свистит в ушах».

В общем, слушал Алор старика, кивал в нужных местах, а сам порой диву давался, насколько этот мир казался ему отсталым или, вернее, устроенным совсем иначе. Тут не знали, что звёзды — это далёкие солнца, вокруг которых крутятся планеты. Тут верили, что небо — хрустальный купол, а сами звёзды — золотые булавки, которыми богиня Ночи пришпиливает тьму, чтобы она не расползлась по земле.

В этом мире поклонялись богу Солнца и богине Луне, и делали это с такой серьёзностью, что спорить с этим казалось почти кощунством. Это было сродни попытке объяснить рыбе, что вода бывает солёной, горькой и даже кипящей: она просто не поймёт, о чём речь. Были тут и звездочёты, предсказывавшие судьбы по расположению светил, и гадалки, видевшие будущее в чаинках и шелесте ветра, и множество других обычаев, от которых у Алора слегка кружилась голова — от того, как сильно может отличаться взгляд на одну и ту же вселенную. И для него так и осталось загадкой, почему он понимает речь местных: вряд ли Союз Свободных Систем мог заинтересоваться этой планетой.

— А молнии-то у вас откуда берутся? — не удержался он однажды, когда старик в очередной раз упомянул гнев бога Солнца.

— Оттого, что он сердится, конечно, — не моргнув глазом, ответил старик. — Когда слишком много терранцев делают глупости, он берёт свою огненную палицу и стучит по куполу. Вот и сверкает.

Алор прикусил язык, чтобы не рассмеяться, и только тихо пробормотал:

— Понятно… То есть у вас тут не плазма, не ионизация воздуха, а просто божественное недовольство. Логично.

Старик покосился на него с подозрением, будто заподозрил в ереси. Алор мысленно вздохнул и твёрдо решил впредь быть осторожнее с терминами. В мире, где науку заменяли легенды, а технологии — ритуалы, даже простое «это работает за счёт электромагнитных полей» могло сойти за заклинание и привести к неприятностям.

Алор огляделся по сторонам: грубые каменные стены темницы, тусклый свет факелов, тяжёлый запах сырости и дыма. Всё здесь было чужим, будто он провалился в другую галактику — в мир, застывший где-то на грани между чудом и суеверием. И в этом мире ему предстояло не просто выжить, а найти способ остаться собой, не выдав себя раньше времени.

Он невольно подумал о корабле, о том, как достать его со дна, и о том, что ещё предстояло отыскать закопанный коммуникатор. А если местные всё это увидят… За кого тогда его примут? За чужеземца? За колдуна? Или, чего доброго, за посланника небес, явившегося с какой-нибудь грозной миссией?

Он тихо усмехнулся про себя. Может, и правда представиться каким-нибудь божеством? Скажем, Богом Солнца — это звучало внушительно. Или, учитывая синие волосы и хвост, сойти за Морского бога… Эта мысль неожиданно развеселила его, и на миг тяжесть плена будто стала чуть легче.

«Пожалуй, Морской бог мне даже больше подходит, — мелькнуло у Алора в голове. — Особенно если вспомнить, что они меня нашли на берегу… Вот только чего — моря, озера, реки? Ладно, с этим разберёмся потом».

Но тут же он одёрнул себя: шутки шутками, а перед королём и его свитой лучше не разыгрывать божественные роли. Тут скорее оценят умение вовремя предупредить о падающем крюке, чем пышные титулы. А то ещё решат, что это такой особый вид придворного этикета: «А теперь Морской бог кланяется на три четверти оборота и произносит ритуальную фразу о приливах».

Алор вздохнул, пряча усмешку, и снова сосредоточился на главном: выбраться из камеры, узнать, у какого именно водоёма его нашли, и вернуть корабль. А уж потом можно будет подумать, стоит ли вообще просвещать местных насчёт устройства Вселенной или пусть себе дальше верят, что звёзды — это булавки. В конце концов, кто он такой, чтобы рушить чьи-то вековые представления о мироустройстве? Тем более что эти представления, судя по всему, крепко держат королевство на плаву — буквально: ведь если небо хрустальное, то летать на кораблях с гравидвигателями тут точно не принято.

Короче, загрустил Алор…