Пир отгремел, союз был заключён, договора подписаны, клятвы богам принесены, истории были рассказаны, кубки опустели, писцы заработали мозоли и теперь при виде пергаментов вздрагивали, менестрели охрипли, а на утро дворец будто вздохнул с облегчением — и тут же снова закрутился в водовороте дел, как мельничное колесо, которое только и ждёт повода закрутиться побыстрее.

Что касается легенды Алора, то парни подтвердили двору, что он полукровка-рихтэн — это объясняло, почему у него нет крыльев и похож на них, а то, что память потерял, так не беда, они помогут вспомнить. Легенда была простая, удобная и, что самое главное, не требовала лишних объяснений. Раскрывать себя Алор не захотел, и правда о нём так и осталась для королевства тайной. Словно спрятанная в надёжном сундуке, запертом на семь замков, причём ключи от этих замков Алор демонстративно уронил в реку, а потом ещё и сделал вид, что не помнит, куда именно.

Придворные, впрочем, быстро нашли утешение в догадках. Фрейлины шептались, будто он — заколдованный принц, который ждёт лишь поцелуя, чтобы вспомнить всё, и активно тренировались в искусстве «случайного» столкновения в коридорах.

То одна, то другая будто невзначай роняла веер прямо у его ног, то вдруг «оступалась» так, что едва не повисала на его руке, то останавливалась прямо перед ним, вздыхала и смотрела снизу вверх с такой трогательной беспомощностью, что даже каменное сердце могло бы дрогнуть.

Алор реагировал одинаково.

Если фрейлина роняла веер, он спокойно наклонялся, поднимал его, протягивал и говорил:

— Держите.

И шёл дальше.

Если она оступалась, он коротко поддерживал её за локоть, ровно настолько, чтобы она не упала, а потом отпускал, будто касался не девушки, а горячей сковороды.

— Осторожнее, — бросал он и снова шагал вперёд, не замедляя шага.

Однажды сразу три фрейлины одновременно «случайно» оказались в узком коридоре, и выстроились почти в ряд, будто готовились к параду, и каждая старательно делала вид, что вообще не замечает его, пока одна из них не споткнулась о собственный подол и не полетела прямо на Алора. Он поймал её автоматически — рефлекс телохранителя срабатывал быстрее любых мыслей, — но тут же поставил на ноги, отстранился и, не глядя на остальных, произнёс:

— В следующий раз смотрите под ноги. Или хотя бы не собирайтесь в стаи в узких местах.

Фрейлины переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между оскорблённым самолюбием и восхищением: этот мужчина не просто не поддавался чарам — он даже не замечал, что его пытаются очаровать.

А Алор шёл дальше, будто ничего не произошло. Но в груди у него всё равно что-то сжималось. Не от желания, не от восторга, а от неловкости — ему было неприятно играть роль приза, который все пытаются выиграть. Он не был ни трофеем, ни загадкой, ни заколдованным принцем. Он был просто мужчиной, у которого есть долг, есть тайна и есть чувство, которое он не имел права себе позволить.

К тому же он слишком хорошо понимал, чем опасны эти игры. Если хоть одна из фрейлин решит, что он ей благоволит, слухи разлетятся по дворцу быстрее, чем искры от костра. А ему не нужны были ни сплетни, ни ревность, ни лишние взгляды. Ему нужно было держаться в тени, выполнять свою работу и не забывать, что он здесь ненадолго.

И всё это видела Линна. Она запоминала каждую уловку: как одна фрейлина «нечаянно» роняла веер, как другая делала вид, что вот-вот упадёт, как третья замирала с этим своим трогательным взглядом «я такая беспомощная». Линна отмечала про себя каждый трюк, каждую интонацию, каждый взгляд и с каждой секундой внутри у неё разгоралось тихое, но очень яростное пламя.

Когда очередная фрейлина, хихикнув, «споткнулась» прямо перед Алором, Линна тихо фыркнула:

— Ну конечно. Очень случайно. Прямо как дождь в день пикника.

Она не хотела устраивать сцену, не хотела выглядеть ревнивой истеричкой. Но и оставлять всё как есть тоже не собиралась.

Чуть позже, когда фрейлины, перешёптываясь и хихикая, разбредались по своим делам, Линна окликнула их:

— Эй, вы! Да, вы, те, кто так «случайно» падает в объятия. У меня для вас есть работа.

Девушки замерли, будто их поймали на горячем. Их лица мгновенно стали невинными, почти ангельскими.

— Работа, ваше высочество? — пролепетала одна из них, хлопая ресницами. — Но мы просто…

— Просто тренировались в изяществе движений, — сухо закончила за неё Линна. — Прекрасно. Тогда ваше изящество очень пригодится на кухне. Ступайте к мадам Бертране. Она как раз жаловалась, что некому перебрать ягоды для пирогов.

Фрейлины побледнели. Перебирать ягоды вручную считалось делом скучным, утомительным и почти унизительным для тех, кто привык к лёгким поручениям и приятным прогулкам по саду.

— Но, ваше высочество… — попыталась возразить другая.

— Никаких «но», — отрезала Линна. — Мадам ждёт. И если я узнаю, что кто-то из вас вместо ягод снова тренируется в «случайных» падениях, будете мыть полы в конюшнях. Там падать можно сколько угодно, и никто не удивится.

Фрейлины, понурив головы, поплелись прочь. Линна смотрела им вслед, и в её взгляде не было злорадства, только холодная решимость.

А парни-рихтэны оказались в цепких лапах советника Грача, и жизнь их мгновенно превратилась в череду бесконечных уроков. Грач учил их этикету, иерархии, титулам, обращению с сервизом и тому, как кланяться, не задев крыльями соседа.

— Представьте, что вы в тесной комнате, набитой фарфором, — внушал Грач, размахивая указкой так, будто это был меч. — И каждый ваш взмах это минус ваза, минус блюдо, минус, не дай небо, любимый сервиз короля. А сервиз, между прочим, достался ему от прабабушки. С тех пор к нему даже не прикасаются. Только смотрят с уважением.

Кэйрон на первом же занятии попытался сесть в кресло, не сложив крылья, и в результате опрокинул на себя канделябр. Пламя весело лизнуло край крыла, Кэйрон отпрыгнул, а канделябр с грохотом рухнул на пол, подпрыгнув напоследок, будто и сам удивился своей неуклюжести. Грач посмотрел на это с каменным лицом, в котором читалось: «Я знал, что так будет. Я всегда это знал. Ещё вчера я предчувствовал этот грохот. Даже во сне».

— Ваше Крылатое Высочество, — произнёс он с убийственной вежливостью, — позвольте напомнить, что во дворце горящие предметы не являются украшением трапезы. И уж тем более не должны служить головным убором. Даже если очень хочется выглядеть эффектно.

Кэйрон, отряхивая перья, язвительно пробормотал:

— Зато теперь я знаю, что огонь горячий.

— Это, — сухо ответил Грач, — мы знали и до канделябра.

Рамэль на тренировке с гвардией чуть не нокаутировал двух солдат хвостом — просто потому, что повернулся слишком резко. Гиз, капитан гвардии, хмыкнул, почесал бороду и сказал:

— Неплохой замах. Сила есть, это хорошо. Но в следующий раз предупреждай, прежде чем начнёшь махать. Алор как-то с этим справляется.

А Самэль обнаружил кухню и подружился с главным поваром быстрее, чем кто-либо успел сказать «пироги с капустой». Через два дня он уже мог приготовить терранскую похлёбку, причём так, что вся стража выстраивалась в очередь за добавкой. Это привело в восторг гарнизон, в недоумение — кухарку, а в тихий ужас — Грача, который считал, что воину не пристало стоять у очага.

— Это не дело, — ворчал он, глядя, как Самэль ловко помешивает суп. — Воин должен держать меч, а не половник!

— А если меч держать не надо, а есть хочется? — возражал Самэль, пробуя похлёбку и довольно жмурясь. — Тогда половник — лучший друг воина. И, кстати, он тоже может быть оружием. Особенно если суп получился острым. Я проверял: один глоток и противник сам сдаётся.

Грач только закатил глаза:

— Я не хочу знать, как ты это проверял.

Дарквен же держался особняком: серьёзный, немногословный, он наблюдал за всем с той спокойной внимательностью, которая заставляла даже видавших виды советников говорить тише и взвешивать каждое слово. Казалось, он не столько учился, сколько составлял внутренний каталог с пунктами.

Вэллэн, напротив, быстро стал душой компании: шутил, знакомился со всеми и однажды так увлёкся разговором с одной из фрейлин, что забыл про урок этикета и, сам того не заметив, взмыл вверх — прямиком на крышу. Грач стоял внизу, задрав голову, и шипел, как разъярённый кот, которому наступили на хвост:

— Спускайтесь немедленно! Это несовместимо с достоинством!

— Совместимо, совместимо! — кричал сверху Вэллэн, болтая ногами и улыбаясь так, будто сидел не на черепице, а на лучшем месте в театре. — Очень даже совместимо! Отсюда вид лучше, кстати. И ветер приятнее. И вообще, разве этикет запрещает любоваться закатом?

Грач пробормотал себе под нос:

— Если бы этикет запрещал любоваться закатом, я бы первым подписал этот указ.

И рихтэны быстро вписались в общество Пятого королевства — настолько быстро, что через неделю стражники разглядывали их уже не с суеверным трепетом, а с профессиональным интересом: мол, а правда ли, что крыльями можно отбивать стрелы? Фрейлины шептались уже не «Ой, они сейчас улетят и нас утащат», а «Какой у Рамэля размах… в смысле, крыльев, конечно!» — и тут же краснели, будто сами себе не верили, а потом хихикали, прикрываясь веерами, как будто это могло скрыть их любопытство. А одна особо смелая даже тихонько спросила у Сэмэля: «А если я подержу, ты покажешь, как их складывать?» Сэмэль так растерялся, что крылья сами собой сложились, будто решили: «Лучше уж так, чем объяснять».

Советник Грач долго смотрел на рихтэнов поверх очков, щурясь так, будто пытался разглядеть в них скрытые недостатки, потом фыркнул, поправил манжету и изрёк:

— Ну, рихтэны так рихтэны. Лишь бы летали, когда надо. Крылатый народ тоже неплох. Главное, чтобы канделябры оставались на местах, а не на головах. И чтобы никто не пытался использовать люстры как тренировочные кольца. Особенно Вэллэн. Я его взгляд знаю: он смотрит на люстру так, будто это турник для чемпионов.

И пока парни были при деле, вливаясь в новую жизнь, Алор изо всех сил стремился попасть к реке, чтобы наконец вытащить свой корабль и спрятать его в гроте. Но ему это никак не удавалось. Во-первых, Дарквен твёрдо решил, что Алор лично будет его во всём инструктировать и задавал столько вопросов, что у него порой возникало ощущение, будто он сдаёт экзамен по собственной жизни.

Во-вторых, Алор всё-таки был телохранителем принцессы, и Линна не позволяла ему отходить от себя надолго. Стоило ему сделать шаг в сторону, как она тут же находила ему дело: то свиток подать, то кресло поправить, то просто посмотреть на неё так, будто без его присутствия в радиусе трёх шагов мир мог рухнуть. Причём делала она это с такой невинной улыбкой, что обвинить её в манипуляции было невозможно даже если очень хотелось. Однажды Алор попытался тихо улизнуть, но Линна, не поднимая глаз от книги, сказала:

— Алор, ты куда?

— Никуда. Просто… воздух свежий.

— Воздух свежий везде. Но мне спокойнее, когда ты рядом.

И между старшим сыном вождя и принцессой молчаливо начала закипать тихая война за Алора. Дарквен, естественно, проигрывал, но не потому, что был слабее, а потому, что Линна действовала тоньше: она не приказывала, не настаивала, а просто оказывалась там, где был Алор. И Дарквен мог сколько угодно кивать с серьёзным видом, но в итоге уступал: «Ладно. Иди. Но потом расскажешь всё подробно. И желательно с картой, отметками и прогнозом погоды». Алор смотрел на него, потом на Линну, потом снова на Дарквена и решил, что спорить бесполезно.

Король Велдор в благодушном настроении почти не выходил из тронного зала: ему без конца зачитывали присланные свитки от всех королевств и каждый хотел выразить почтение, поздравить с союзом, намекнуть на выгоду или просто убедиться, что крылатые гости — это не сон и не хитрый трюк. Король буквально цвел, слушал, кивал, время от времени поправляя корону, будто она вдруг стала слишком тяжёлой от славы. Или от того, что на ней повисло слишком много ожиданий. Иногда он вздыхал и говорил:

— Корона, кажется, потяжелела.

— Это не корона потяжелела, — шептал казначей, — это ответственность. И она растёт быстрее, чем мы успеваем её замечать.

Писцы без конца скрипели перьями, отправляя ответные послания, а казначей тяжело вздыхал, подсчитывая предстоящие расходы без доходов. Министры и лорды переглядывались, повара нервно пересчитывали запасы, а придворные делали ставки: сколько блюд понадобится, если рихтэны захотят добавки. Кто-то даже начал вести таблицу: «Самэль — любит похлёбку. Вэллэн — любит всё, что можно съесть на ходу. Кэйрон — любит то, что не горит. Рамэль — любит, когда никто не кричит «Осторожно, хвост!»». А Дарквен… о нём лишь шептались и старались не попадаться на глаза.

В итоге был назначен грандиозный, масштабный, пышный бал, куда были приглашены все короли с их супругами, сыновьями и дочерями в Пятое королевство. Кроме Морнтара.

— И посему бал назначается через две недели, — диктовал речь король писцам, расхаживая по залу и периодически поправляя корону. — Пусть знают: Пятое королевство — не просто крепость на карте. Это сердце союза, место, где земля и небо встречаются за одним столом.

Казначей тихо застонал, прикрыв глаза, будто уже видел, как золотые монеты улетают из казны, словно листья на ветру. Причём не просто улетают, а ещё и кружатся в изящном вальсе, прежде чем исчезнуть.

— Две недели, — пробормотал он. — Это значит, что нужно заказать вдвое больше пирожных. И втрое больше стульев. И, возможно, укрепить балконы. На всякий случай. И ещё нанять кого-нибудь, кто будет следить, чтобы никто не взлетел прямо с десерта.

Грач, стоявший рядом, только вздохнул:

— Главное, чтобы на этот раз канделябры остались на своих местах. И чтобы никто не взлетел прямо во время тоста. Хотя… если Вэллэн опять окажется на крыше, я даже не удивлюсь. Я уже мысленно готовлю речь: «Дамы и господа, наш почётный гость решил, что лучший ракурс для тоста — с высоты птичьего полёта».

Велдор рассмеялся от души:

— Пусть будет шумно. Пусть будет весело. Пусть даже кто-нибудь взлетит. Главное — чтобы все помнили: мы не просто устраиваем бал. Мы показываем, что Пятое королевство готово быть домом для всех, кто хочет мира. Даже если у них за спиной крылья. И даже если эти крылья иногда задевают люстры.

— Особенно если задевают, — тихо добавил Грач. — Я уже начинаю привыкать. Это как звон посуды на кухне: раздражает, но без него дворец кажется пустым.

А в это время принцесса Линна смотрела на себя в зеркало в своей опочивальне и морщила носик.

— Фэррис — принц. Красив, воспитан, образован, внимателен, галантен и богат ровно настолько, чтобы папочка не волновался. Собственно, принц вполне достойная пара для меня, красавицы. Беда только в том, что я не хочу Фэрриса. Совсем. Я хочу Алора!

Отражение тактично помалкивало. Линна нахмурилась и неожиданно представила себе, как она и Фэррис, скажем, уже поженились и ложатся в общую супружескую постель. Выходило что-то несуразное. Сначала перед мысленным взором Линны проплывал Фэррис со своим печальным, аристократическим носом и почему-то в идиотской пижаме в голубую полосочку, а потом принц Четвёртого незамедлительно испарялся, и непосредственно в супружеской постели оказывался уже совершенно голый Алор. Принцесса начинала краснеть от всего того, что себе воображала, и постепенно её мысли приобрели совершенно другое направление.

«Надо что-то делать», — решила она. И тут же, не откладывая, начала воплощать свой план. Тем более что Фэррис завалил её письмами и подарками: корзины цветов, шкатулки, стихи, в которых рифмовались «любовь» и «кровь», и даже крошечную статуэтку себя самого (Линна спрятала её в шкаф, где, по её мнению, статуэтке было самое место).

Линна появилась на утренней тренировке Алора в лёгком платье, с распущенными волосами, якобы чтобы «посмотреть, как тренируются новые союзники». Села на скамью, подобрала юбку чуть выше, чем следовало, и делала вид, что читает книгу, но постоянно «случайно» поднимала взгляд.

Алор, не оборачиваясь, бросил:

— Принцесса, вам тут опасно. Могут задеть крылом.

Линна надула губы и ушла, а Вэллэн, стоявший рядом, тихо рассмеялся:

— Похоже, кто-то решил, что тренировка — это романтический спектакль. Только Алор, не замечает этого.

Рамэль хмыкнул:

— Да он вообще ничего не замечает. Даже комплименты.

На второй день поздно вечером Линна лично принесла Алору перекусить в его комнату. Поднос с лепёшками, мёдом и чашей горячего напитка. Постучала, вошла, поставила поднос, улыбнулась самой обворожительной улыбкой, на которую была способна.

— Я подумала, ты не успел поесть.

Алор посмотрел на поднос, потом на неё, кивнул:

— Спасибо, Линна.

И всё. Просто «спасибо, Линна».

Когда дверь за ней закрылась, Линна тихо простонала от злости на саму себя и прошептала:

— Ну хоть бы «ты такая заботливая» сказал! Хоть бы «мне приятно»!

За углом, где как раз проходил Вэллэн, послышался сдавленный смех.

— Он не скажет, — прошептал Вэллэн, выглядывая из-за колонны. — Он из тех, кто благодарит кивком и считает это высшей формой признательности.

— А я хочу не кивок! — прошипела Линна.

— Тогда попробуй пирог с корицей, — посоветовал Вэллэн. — Говорят, от него даже каменные статуи улыбаются.

На третий день Линна «случайно» оступилась так, что пришлось схватиться за Алора, чтобы не упасть. Их лица оказались совсем близко. Она почувствовала его дыхание, и сердце заколотилось так, что, казалось, слышно во всём дворце.

Алор аккуратно, но твёрдо удержал её за плечи, поставил ровно и сказал:

— Осторожнее, здесь скользкий пол.

И ушёл.

Линна осталась стоять, глядя ему вслед, а Рамэль, который всё это видел, тихо пробормотал:

— Знаешь, если бы я так к кому-нибудь прилип, мне бы уже крылья подрезали. А тут — «осторожнее, скользко». Это у них называется ухаживание по-аэлорски.

Кэйрон фыркнул:

— Может, у него просто рефлекс: если кто-то падает, надо поймать. Это не романтика, это инстинкт самосохранения.

На четвёртый день Линна надушилась цветочными духами, которые считались самыми тонкими и притягательными, и весь день крутилась возле Алора, надеясь, что его аэлорское чутьё сработает. Алор действительно поднял бровь, принюхался и произнёс:

— Что-то горит? Нет, это духи. Красиво пахнет.

Линна едва не взвыла.

Сэмэль, который стоял неподалёку, сдерживался, чтобы не расхохотаться:

— «Красиво пахнет». Это почти признание. Почти.

— Почти — не считается! — прошипела Линна.

— Зато считается, что ты очень стараешься, — подмигнул он. — Если он не заметит, мы ему сами расскажем. В деталях. С картинками.

Линна посмотрела на него с подозрением:

— Никаких картинок.

На пятый день Линна пренебрегая этикетом и позывные гримасы от Грача села рядом с Алором на вечернем ужине, постоянно касалась его руки «случайно», наклонялась поближе, смеялась над его словами, даже над теми, которые совсем не были смешными. Алор был вежлив, спокоен и непробиваем, как каменная стена.

Кэйрон, сидевший рядом с принцессой, молча наблюдал за этой сценой, потом наклонился к Линне и тихо, но отчётливо произнёс:

— Если ты хочешь, чтобы он заметил, не надо притворяться, что касаешься его случайно. Скажи прямо: «Алор, ты мне нравишься».

Линна покраснела так, что стало видно даже при свете свечей.

— Я не могу так прямо! — прошептала она.

— Почему? — спокойно спросил Кэйрон. — Ты принцесса. Ты можешь сказать всё, что хочешь. Даже то, что звучит глупо. Особенно то, что звучит глупо. Потому что, когда говоришь правду, она иногда звучит глупо. Но это всё равно правда.

Линна сжала кулаки, потом разжала.

— Ладно. Я подумаю.

— Подумай, — кивнул Кэйрон и снова вернулся к еде, будто только что не перевернул весь её мир.

А Алор, который, казалось, ничего не замечал, вдруг чуть наклонил голову, посмотрел на Линну и тихо сказал:

— Ты сегодня какая-то… беспокойная.

Линна замерла, потом выдавила улыбку:

— Просто… много дел.

— Понятно, — кивнул Алор и снова уткнулся в тарелку.

Когда ужин закончился, Дарквен встал и сказал Алору:

— Надо обсудить планы на завтра. Есть пара моментов, которые требуют внимания.

Алор кивнул и пошёл за ним, даже не оглянувшись. Дарквен чуть приостановился, бросил на Линну взгляд, в котором плескалось веселье и спокойно произнёс:

— Лучше займитесь своими обязанностями ваше высочество, и не отвлекайте Алора по пустякам.

Линна уже было открыла рот, чтобы отчитать его — да так, чтобы эхо по всему залу прокатилось. В груди всё вскипело: да как он смеет? Как будто Алор его личная собственность, будто эти крылья дают ему право решать, кому и когда можно с ним говорить!

«Нет уж, дудки!» — пронеслось у неё в голове, и она чуть не рыкнула — в самом прямом смысле, как разъярённая кошка, готовая выпустить когти. Даже плечи невольно приподнялись, а пальцы сжались в кулаки.

Но в последний миг она сдержалась. Не потому, что испугалась Дарквена — о нет, принцесса Пятого королевства никого не боялась. Просто поняла: если сейчас сорвётся, будет выглядеть так, будто оправдывается. А оправдываться она не собиралась.

Вместо этого Линна медленно приподняла подбородок, расправила плечи и, глядя Дарквену прямо в глаза, произнесла с ледяной вежливостью, от которой даже у самых стойких мурашки по коже бежали:

— Мои обязанности включают в себя заботу о тех, кто служит короне. А Алор служит короне и мне. Значит, и моё внимание не пустяк, а часть моей работы.

Дарквен чуть склонил голову — не в поклоне, а скорее в признании, что услышал. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Тогда пусть ваша забота не мешает ему выполнять эту службу, — так же спокойно ответил он и, не добавив больше ни слова, двинулся дальше.

Линна смотрела им вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но гордость не позволила ей броситься следом. Вместо этого она гордо вздёрнула подбородок, развернулась и пошла прочь, будто именно она решила уйти первой, будто это был её собственный, тщательно продуманный манёвр, а не попытка скрыть, как сильно её задел холодный и молчаливый уход Алора.

Фрейлины, шедшие позади, переглянулись, но ни одна не посмела и слова сказать. Даже воздух вокруг принцессы сейчас казался колючим, лучше не трогать, не задевать, не напоминать.

Вэллэн подошёл к ней и тихо шепнул:

— Не переживай. Дарквен его сейчас будет мучить стратегиями, тактиками и прогнозами погоды. А ты… ты просто будь собой. Ну, или надень платье с бантиком. Говорят, бантики работают лучше любых стратегий.

— Да идите вы все! — прошипела Линна и, подхватив подол платья, устремилась в покои. За ней торопливо семенила группка фрейлин и мадам Бёрн, но принцесса даже не обернулась: ей хотелось только одного, чтобы её оставили в покое.

В комнате она рухнула в кресло, уткнулась лицом в ладони и выдохнула:

— Тонкие намёки не работают. Если не работают тонкие, значит, надо придумать что-то посущественнее.

И она придумала.

Поздно ночью, когда дворец затих, а коридоры погрузились в бархатную темноту, Линна тихонько пробралась в покои Алора. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна мысль: «Если я сейчас не сделаю этого, я никогда не узнаю, есть ли у нас хоть какой-то шанс».

На цыпочках она подошла к постели и юркнула под одеяло, прижимаясь к тёплому, сильному телу. В тот же миг Алор распахнул глаза — резко, будто его ударили. А потом всё случилось слишком быстро: Линна ахнула, когда он оказался сверху, придавив её своим обнажённым телом. В этот момент она сделала ещё одно открытие — Алор спал голым.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, ещё не совсем очнувшись ото сна, голос звучал глухо, будто пробивался сквозь густой туман.

— Мне стало страшно. Приснился кошмар. А ты мой телохранитель и верный страж. Я хочу остаться с тобой, — прошептала Линна, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но дрожь всё равно проскальзывала в словах.

Алор прикрыл глаза, будто пытался собрать мысли в кучу, и простонал:

— Линна… Принцесса не должна этого делать. Тем более спать в одной постели с мужчиной, который не является её мужем.

— Правда? — Линна соблазнительно провела языком по губам и чуть выгнулась, стараясь поймать его взгляд. — А если я не хочу думать о том, что должна и чего не должна?

Алор прищурился, а затем резво соскочил с постели и быстро натянул штаны. Его движения были резкими, почти отчаянными, будто он пытался убежать не только от неё, но и от самого себя.

— Тебе лучше уйти, Линна.

— А если не хочу? — она перевернулась на бок, наблюдая за ним, и в её взгляде уже не было кокетства, только упрямая решимость.

Алор встал перед ней и произнёс ровно, без предисловий:

— Я знаю, что ты делаешь, — он замер, сжав кулаки, и смотрел на неё так, будто пытался прочесть в её глазах что-то, что могло бы оправдать его слабость.

— Что я делаю? — Линна подняла бровь с невинным видом.

— Ты пытаешься привязать меня к себе. Духи, прикосновения, платья, ужины, а теперь забралась в мою постель. Ты думаешь, что это сработает?

Линна побледнела, потом покраснела. Улыбка исчезла.

— Я не…

— Не лги, — его голос был тихим, но жёстким. — Я знаю, что ты хочешь. И это нечестно.

— Нечестно?! — Линна вскочила, и глаза её загорелись. — Ты хочешь говорить про честность? Ты всё это время молчал, делал вид, что ничего не замечаешь, а теперь обвиняешь меня?

— Я не обвиняю. Я говорю, что это не сработает.

— Откуда ты знаешь, что не сработает?! — её голос звенел, в нём слышалась не только злость, но и боль — та самая, которую она пыталась спрятать за дерзостью и смелыми поступками.

— Потому что я не могу… — он замолчал, сжав челюсти так, что на скулах проступили желваки, будто слова застряли в горле, тяжёлые и острые, как осколки стекла.

— Не можешь что? — Линна подалась вперёд, и в её голосе теперь не было ни капли злости, только обнажённая, дрожащая боль. — Скажи. Просто скажи.

Он посмотрел на неё долго, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица: упрямый изгиб губ, блеск слёз, которые она не позволяла себе пролить, лёгкую дрожь в пальцах.

— Не могу позволить себе привязаться к тебе, — наконец произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я улечу, Линна. Мне нужно вернуться. У меня есть долг, есть мир, который ждёт. И если я привяжусь к тебе… если эта связь образуется… я не смогу уйти. А ты не сможешь уйти со мной. Твой долг — стать королевой, выбрать одного из принцев. На кого ты оставишь отца? Королевство?

— А ты не останешься? — её голос стал почти беззвучным, будто весь воздух покинул комнату.

— Нет, — он опустил взгляд, словно не мог выдержать того, что видел в её глазах. — Мой мир не здесь. Я пилот, Линна. Я без корабля и без космоса задыхаюсь. Я не хочу, чтобы ты тратила себя впустую, — тихо произнёс он, и в его голосе слышалась такая глубокая, почти невыносимая усталость, что Линна на мгновение замерла. — Ты заслуживаешь большего, чем того, кто не может остаться.

— Это не тебе решать, чего я заслуживаю! — крикнула она, и голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Убирайся!

И тут же вспомнила, что это она в его покоях, а не наоборот, и, соскочив с кровати быстро вбежала в свои покои, оставив за спиной тишину, которая казалась тяжелее любого крика.

Алор остался стоять посреди комнаты, сжимая кулаки и глядя на дверь, за которой исчезла Линна. Он хотел пойти за ней. Ноги сами рванулись к порогу, тело вспомнило, как она прижималась к нему под одеялом, как дрожала, как её дыхание было тёплым и частым, и как он, оказавшись сверху, почувствовал каждый изгиб её тела сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Память тела — упрямая, жестокая вещь. Она не спрашивает разрешения, она просто хранит.

Он хотел сказать что-то такое, что могло бы всё исправить. Или хотя бы смягчить. Или хотя бы объяснить. Но слова не находились, потому что каждое, которое он пытался подобрать, было ложью. «Мне всё равно» — ложь. «Я не хочу тебя» — ложь. «Ты мне не нравишься» — самая большая ложь, которую он только мог придумать.

Правда была в том, что он хотел её. Каждой клеточкой, каждым нервом, каждой каплей крови — и аэлорской, и ксикорианской. Его тянуло к ней, он восхищался Линной. Не её красотой — красота бывает пустой, как фарфоровая чашка без чая. Он восхищался её сердцем: упрямым, честным, отважным до безрассудства. С каждым днём притяжение росло, и он больше не мог обманывать себя, называя это «привязанностью телохранителя к подопечной». Это было нечто гораздо большее, гораздо более глубокое, гораздо более опасное.

Потому что он знал, что будет, если он сорвётся с цепи. Если отдаст всего себя Линне.

Она станет его судьбой. Его парой. Его возлюбленной. Так устроены аэлорцы: когда связь образуется, она образуется навсегда. Нет пути назад, нет «попробуем и разбежимся», нет «давай останемся друзьями». Его сознание, его тело, его душа перестроятся вокруг неё, как звёзды перестраиваются вокруг центра галактики. Он будет жить для неё, дышать для неё, драться за неё, умирать за неё. Так живут аэлорские мужчины для своих женщин. Это не слабость, не подчинение, это природа, глубже и древнее любой клятвы.

Но в нём текла не только аэлорская кровь. Ксикорианская половина взывала к свободе, к равноправию, к тому, чтобы пара шла бок о бок, а не один ради другого. Ксикорианец в нём хотел взять Линну за руку и сказать: «Летим. Вместе. На равных. Ты — не моя владычица, я — не твой раб. Мы — экипаж одного корабля». Он хотел увести её на борт, вывести в открытый космос, показать ей звёзды, к которым она с таким трепетом прислушивалась, и сказать: «Вот мой мир. Теперь и твой».

Он хотел повести её сперва на Аэлуру, потом на Эверию, где его ждали друзья. Хотел познакомить её с Элей, со Скорпионом, который посмотрит на Линну своим немигающим взглядом и кивнёт: «Она подходит». С Рокко, который тут же начнёт шутить. Он хотел увидеть, как Линна будет смеяться, как будет удивляться, как будет бояться и тут же брать себя в руки, потому что она — Линна, и сдаваться не умеет.

Он хотел, чтобы она выбрала эту жизнь. Его жизнь. Но одновременно понимал: это невозможно.

Потому что Линна — не просто девушка, которая влюбилась в красивого чужеземца. Линна — единственная дочь короля. Наследница. Будущая королева Пятого королевства. Он видел, как она говорила с вождём рихтэнов, и в тот момент разглядел в ней не озорную дерзкую принцессу, а правительницу. Настоящую. Ту, которая будет справедлива, тверда в решениях, милосердна. Ту, за кем пойдут не потому, что должны, а потому, что верят. И отнять её у трона — значит отнять у целого народа его будущее.

А ещё рихтэны. Пятеро крылатых воинов, которые прилетели сюда, рискуя всем, потому что поверили в союз, в перемены, в выход из тени. Они поддержали его легенду, подтвердили всем, что он — полукровка-рихтэн, потерявший память. И если он останется с Линной, ему придётся жить в этой лжи. Каждый день. Каждый час. Каждое слово — обман. Он здесь никто. Простой наёмник. Тот, кто лжёт всем, что потерял память. Останься он в этом мире с Линной, рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда — что? Придётся открыться королю, а может, и всему миру. Как воспримут его? Не сочтут ли колдуном? Монстром, прикинувшимся полукровкой? Примут ли как достойную пару для принцессы? Да, рихтэны подстраховали его, но даже их поддержка не гарантирует, что терранцы, привыкшие к мечам и коням, примут того, кто прилетел из-за звёзд на корабле, построенном из металла и плазмы.

Алор разрывался. Каждая половина его души тянула в свою сторону, и не было третьей, которая примирила бы обе. Он хотел быть с Линной и одновременно не мог. Он понимал, что будет страдать, но не понимал, как избежать страдания. Если останется — предаст свой мир, свой долг, своих друзей, которые ждут его на Эверии. Если улетит — предаст Линну, себя, то единственное, что стало по-настоящему важным за всё время, проведённое в этом мире.

Комфорт пары превыше всего. Этому учили его в детстве, на Аэлуре: если связь образуется, ты обязан беречь свою пару. Беречь — значит защищать. Но иногда защищать — значит отпускать. И если его защита обернётся для Линны потерей трона, потерей королевства, потерей всего, что делает её собой, — разве это защита? Разве это любовь? Или это эгоизм, прикрытый красивым словом «судьба»?

И поэтому он избегал с ней близости. Не касался лишний раз. Не отвечал на её взгляды. Делал вид, что не замечает духов, прикосновений, тонких намёков. Каждый раз, когда она приближалась, он выстраивал между ними стену из холодной вежливости, и каждый раз эта стена трещала, потому что он строил её не из камня, а из страха. А страх — плохой строитель.

«Я делаю это ради неё», — повторял он про себя, стоя посреди пустой, тёмной комнаты, в которой ещё пахло её духами.

Но даже эти слова звучали как оправдание, а не как истина. Потому что истина была в том, что он делал это не только ради неё. Он делал это и ради себя. Потому что боялся. Боялся того, что станет, если сдастся. Боялся, что, однажды коснувшись её губ, уже не сможет остановиться. Боялся, что связь образуется, и он потеряет себя — того себя, который умеет летать, умеет выбирать, умеет быть свободным.

И от этого становилось только больнее. Потому что он понимал: отказываясь от Линны, он терял свободу не меньшую, чем ту, которой боялся лишиться. Свободу быть счастливым.