До старых дач мы шли вдоль забора, за которым сердито лаяла собака. Роман держался со стороны дороги. Я велела себе перестать считать это достоинством: там просто было меньше грязи.

У калитки с облупившейся табличкой он остановился.

— Сюда нельзя. Частная территория.

— Я и не собиралась.

В эту секунду я как раз приподнимала щеколду.

Из сада выглянула женщина в огромных резиновых сапогах.

— Вы к кому?

— Мы гуляем, — сказал Роман.

— А я хочу спросить про наличники, — призналась я. — У вас на одном солнце, а на другом рыба. Так и было?

Женщина посмотрела на окна, словно видела их впервые.

— Это муж. Две доски были хорошие, две сгнили. Новые вырезал, потом надоело. Вы из охраны памятников?

— Нет, — поспешила я. — Мы просто смотрим.

— Тогда смотрите. Только яблоки не рвите. Они пока как картошка.

Она открыла калитку и вернулась к грядке. Роман пропустил меня, но я заметила, как он оглянулся на дорогу: от гостиничного маршрута мы отклонились окончательно.

Я разговорилась с хозяйкой. Дом достался ей от тётки, печь дымела, зато на веранде можно было спать до октября. Через десять минут она уже показывала нам старую летнюю кухню, а Роман придерживал дверцу шкафа, которая норовила ударить меня по затылку.

— Вы муж? — спросила хозяйка.

— Нет, — одновременно ответили мы.

Она смерила нас взглядом.

— Ну и ладно. Шкаф всё равно держите.

Я засмеялась, уткнувшись в рукав. Роман смотрел поверх дверцы и улыбался мне. В эту минуту я забыла о переписке так полно, что потом испугалась.

Хозяйку звали Лариса. Узнав про музей, она велела нам подождать и исчезла в доме. Роман всё ещё держал дверцу, хотя я уже отошла от шкафа.

— Можете отпустить, — сказала я.

— Она отваливается.

— Так отпустите осторожно.

Он попробовал. Дверца немедленно поехала ему на ногу. Пришлось поймать её за край и вернуться в прежнее положение. Я засмеялась раньше, чем успела помочь.

— Очень смешно, — сказал Роман. — Теперь вы знаете, почему я не женат.

Я взялась за другой край. Вместе мы сняли дверцу с нижней петли и прислонили к стене. Внутри шкафа стояли банки без крышек, пахло старой бумагой и сухой мятой. За банками лежала коробка с катушками плёнки.

— Это не трогайте, — сказала Лариса с порога.

Мы одновременно отступили. Она принесла альбом, но теперь смотрела на снятую дверцу.

— Всё-таки упала?

— Почти, — ответил Роман.

— Муж говорил, ещё постоит. Хорошо хоть никто не прибит.

Она поставила альбом на садовый стол, вытерла клеёнку рукавом и позвала нас. На первой фотографии молодой мужчина лежал на крыше летнего душа, а внизу две женщины держали лестницу. У одной на голове была кастрюля.

— Это от жары, — пояснила Лариса, увидев мой взгляд. — Шляпу забыли. Мать что нашла, то и надела.

Я спросила, можно ли сфотографировать для себя, чтобы позже обсудить с Ириной. Лариса разрешила, предупредив, что сам альбом не отдаст. Я достала телефон. Роман сел на край скамейки и перестал вмешиваться: разглядывал фотографии, иногда уточнял год.

Лариса рассказывала охотно. Дом построил её дед, летнюю кухню достраивали уже родители. Когда она была маленькой, здесь жили сразу три семьи. За стол садились по очереди, а детей мыли в корыте у груши. Она показывала пальцем на людей, называла имена, и я начала записывать короткие заметки.

— Вот эту не снимайте, — сказала она, перевернув страницу.

Я опустила телефон. На снимке стоял мужчина в плавках, обнимая двух женщин. Ничего особенного, обычная дачная фотография, но Лариса прикрыла её ладонью.

— Это мой первый муж. И она. Теперь она жена, конечно. Тогда у нас тут все дружили.

Роман посмотрел на меня и тут же отвёл глаза. Я ненавидела эту его осведомлённость, хотя сама только что рассказала про измену.

— Сыну оставила, — продолжала Лариса. — Он говорит, в детстве всё хорошо было. Пусть будет хорошо. Я же не буду у него половину людей из альбома выдирать.

— А вы можете смотреть? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Иногда могу. Иногда вот так переворачиваю.

Лариса перелистнула дальше и показала снег по самые окна. Я всё ещё думала о женщине рядом с её мужем и почти не услышала, что зимовали они здесь однажды, когда в квартире меняли трубы. Роман повторил её вопрос: не слишком ли поздняя фотография для выставки? Я спохватилась и объяснила, что нам важны разные годы.

Со стороны калитки послышался голос. В сад вошёл мужчина с пакетом земли и остановился, увидев нас.

— Мам, ты опять экскурсию проводишь?

— Алексей, поставь у теплицы. Это из музея.

Я поправила, что пока просто собираю материал. Алексей опустил пакет, вытер ладони о джинсы и посмотрел на мой телефон.

— Вы записываете?

— Только заметки. И несколько снимков с разрешения вашей мамы.

Он попросил показать. Мне не понравился тон, но я повернула экран. Алексей пролистнул фотографии осторожно, не забирая телефон из моей руки. Остановился на крыше с кастрюлей.

— Эту зачем?

— Она живая. Видно, как здесь жили.

— Видно, как бабушка выглядит дурой.

Лариса фыркнула.

— Твоя бабушка сама всем её показывала.

— Всем знакомым, мам. Не в музей.

Она потянулась закрыть альбом. Я почувствовала, как пропадает история, которую ещё минуту назад уже мысленно поставила в начало выставки. Хотелось убедить сына, объяснить, что смешная фотография не унижает, что без таких деталей останутся только даты и фасады.

— Мы можем подписать… — начала я.

Роман слегка качнул головой. Не мне приказал, просто отреагировал, и от этого я рассердилась ещё сильнее.

— Что подписать? — спросил Алексей. — Что люди не знали, как правильно от солнца прятаться?

— Лёша, хватит, — сказала Лариса. — Это моя мать, и я могу…

Они заговорили одновременно. Я стояла с телефоном, из-за которого люди начали выяснять, кому принадлежит семейная память. Роман поднялся со скамейки.

— Мы можем уйти, а вы решите без нас, — сказал он. — Ольга оставит номер.

Алексей сразу согласился. Лариса обиделась, но тоже перестала спорить. Я достала визитку и положила на альбом. Потом при них удалила фотографию с кастрюлей. К остальным снимкам сказала, что пока не буду прикасаться.

— Вы только не думайте, что сын у меня… — начала Лариса, провожая нас.

— Я не думаю, — ответила я слишком быстро.

Она посмотрела внимательно.

— Думаете. Он нормальный. Просто здесь все его маленького знают, а он уже большой.

Я кивнула. Роман открыл калитку и подождал на дороге, пока мы попрощаемся.

* * *

Я пошла быстро. За спиной хлопнула калитка, и Роман догнал меня у канавы.

— Не нужно было за меня заканчивать, — сказала я.

Он убрал руку от ветки, которую придерживал.

— Вы хотели ещё поспорить?

— Я хотела поговорить.

— Они уже друг с другом спорили.

— И вы решили меня увести?

Роман остановился. Мне пришлось тоже остановиться, иначе последняя реплика осталась бы брошенной через плечо.

— Я решил предложить нам уйти. Вы могли сказать, что остаётесь.

— При них?

— Да, при них. Я бы подождал здесь.

Ответ был настолько простым, что меня разозлило отсутствие повода продолжать. Я пошевелила ремешок сумки на плече. Он натирал шею, но перенести на другую сторону означало бы заняться собой, а я пока предпочитала сердиться на Романа.

— У меня работа всё время так исчезает, — сказала я. — Сперва всем нравится, потом приходит человек, которому надо ещё с кем-то посоветоваться. И остаётся юбилейное вступление про трудовые достижения.

— Значит, эта история не ваша.

Я посмотрела на него резко.

Он выдохнул.

— Плохо сказал. Я имел в виду: они пока не готовы её отдавать. Не то, что вы плохо работаете.

Мы стояли у забора, за которым капала вода из неплотно закрытого крана. Я представила, как Лариса убирает альбом, как Алексей говорит ей, что нельзя пускать в дом всех подряд. Мне хотелось вернуться и закончить разговор как следует. Но тогда я снова заставила бы их иметь со мной дело.

— Мне понравилась фотография, — сказала я уже тише.

— Мне тоже.

— И что теперь?

Роман посмотрел на мой телефон.

— Есть другие страницы.

Я чуть не ответила ему грубостью. Потом поняла, что он говорит буквально. В альбоме были десятки снимков, мы не успели спросить даже про половину людей. Я выбрала самую эффектную фотографию и перестала слышать всё остальное.

— Ладно, — сказала я. — Но в следующий раз сначала посмотрите на меня.

— Попробую. Только вы тоже говорите, если хотите остаться.

Он пошёл рядом. Через минуту спросил, прислала ли кураторка ответ на мой фрагмент. Я проверила телефон. Ирина написала: «Вот это уже хочу слушать. Давай вступление».

Я показала ему экран и увидела, как он улыбнулся. От этой улыбки стало неприятно тепло. Он не имел отношения к моей работе, не платил мне, не мог одобрить или отменить заказ. Я зачем-то сама принесла ему эту новость.

— Поздравляю, — сказал Роман.

— Рано. Она хочет моё вступление.

— Тогда соболезную. Сами выберите, что приятнее.

Я засмеялась. Мы пошли обратно медленнее.

На обратном пути я споткнулась о корень. Он поймал меня за предплечье и сразу отпустил, когда я выровнялась. Через тонкую ткань остались тепло и ощущение его пальцев. Я всю дорогу зачем-то поправляла рукав.

— Вы хорошо разговариваете с людьми, — сказал он.

Я хотела ответить колкостью, но после разговора у дачи это было бы несправедливо. Поблагодарила и спросила, где сворачивать к корпусу.

* * *

Вечером я не пошла в ресторан. Я перечитала замечания музейной кураторки: вступление слишком официальное, хочется услышать в нём меня. Я открыла микрофон и заговорила голосом женщины, объявляющей эвакуацию в торговом центре.

«Этот дом хранит множество историй…»

Стереть.

«Мы редко задумываемся…»

Господи, я сама вырезала «мы редко задумываемся» из чужих текстов лет пятнадцать.

Я положила голову на скрещённые руки. В дверь постучали.

Роман стоял в коридоре с бумажным пакетом.

— Вы не пришли. Я подумал, может, работаете. Тут сыр и хлеб. Если вы уже ели, у меня будет странный поздний ужин.

Я не открыла дверь шире.

— А если я не хотела вас видеть?

— Тогда оставлю пакет у двери.

— Не надо у двери. Я не кот.

Он протянул пакет. На дне лежало яблоко, маленькое, с матовым боком.

— Надеюсь, это не с той дачи.

— Купил в магазине. Картошку вам приносить побоялся.

Я прижала пакет к груди.

— Спасибо.

Он ушёл, так и не предложив зайти. Я стояла в открытой двери ещё несколько секунд, потом закрыла её ногой.

После одиннадцати он написал: «Получилось с работой?»

У меня не получилось. Вместо ответа я наговорила ему сообщение — короткое, про то, как ненавижу собственный голос в записи. Он ответил, что к этому почти все привыкают, если перестают слушать себя как подсудимого.

Я хотела возразить. Нажала на микрофон и вдруг сказала совсем другое:

«Я сегодня поняла, что не знаю, как разговаривать, когда меня не перебивают. Начинаю торопиться. Всё время хочется успеть, пока человеку не надоело. Глупо, да? Мне сорок один год, а я радуюсь, что мне дали закончить предложение. Только не надо сейчас говорить, что я замечательная. Я не смогу это слушать».

Я отправила сообщение и сразу положила телефон экраном вниз.

До этого момента всё можно было считать опытом над нанятым актёром. Здесь никакого опыта не было. Я лежала в чужой кровати, ела сыр из пакета и ждала, что мне ответит мужчина, которому мой муж перевёл деньги.

Роман написал: «Не буду. Расскажете завтра про свой выпуск?»

Я ответила: «Да».