В «Липы» я приехала в понедельник после обеда, с чемоданом, ноутбуком и подготовленной речью на две минуты. Речь начиналась словами «Вы, наверное, Роман» и заканчивалась предложением найти менее унизительный способ заработка. Между ними было довольно много того, чего я никогда прежде не говорила незнакомым мужчинам.

На стойке регистрации мне предложили воду с огурцом.

— Обычной нет? — спросила я.

Девушка посмотрела на кувшин с лёгким сожалением за его испорченную карьеру и принесла бутылку.

Роман возник у меня за спиной, когда я поднимала чемодан через порог бокового выхода. Колесо застряло в решётке, ручка сложилась, я едва не села на собственный багаж.

— Давайте помогу.

Он сказал это обыкновенным голосом. Без дверей, надёжности и тёплого баритона. Просто мужчина, которому мешали пройти.

Я отпустила ручку. Роман вытащил колесо, поставил чемодан рядом со мной и отступил.

Вблизи он был старше, чем на фотографии. Седина росла неровно, на подбородке белел тонкий шрам. На футболке у плеча темнело мокрое пятно: должно быть, он тоже оценил огуречный сервис.

— Благодарю, — сказала я так сухо, что сама себя не узнала.

— Пожалуйста.

Он ушёл.

Я осталась рядом с чемоданом и своей двухминутной речью.

* * *

Вечером он подсел ко мне на открытой веранде ресторана. Спросил, свободно ли, представился, дождался ответа. Я следила за каждым движением, уверенная, что теперь-то распознаю приём.

Роман повернул стул так, чтобы мне не пришлось смотреть против солнца.

Приём.

Заказал чай, не предложив сразу вино.

Тоже приём.

Смахнул с рукава крошку и не заметил, что она упала в чашку.

Этого, наверное, в плане не было.

— Вы здесь впервые? — спросил он.

— А вы?

— Впервые.

— Что привело?

Он посмотрел на реку. Пауза длилась достаточно, чтобы я успела полюбоваться своей жестокостью.

— Захотелось на несколько дней выключиться.

— У вас получается?

— Пока нет. Видите, уже разговариваю.

Я открыла меню.

— Здесь есть судак. Как думаете, стоит брать?

Он почти незаметно поднял брови.

— Если любите рыбу, почему нет?

— Люблю. Всю жизнь. Иногда люди удивляются.

Официант принёс свечу в стеклянном стакане. До темноты было ещё часа два, но у ресторана, очевидно, имелись обязательства перед романтикой. Я попросила унести свечу: пламя отражалось в экране ноутбука.

Роман спрятал улыбку в чашке. Крошка до него наконец доплыла. Он посмотрел на неё, потом на меня, и я не удержалась.

— Зато не огурец.

Он рассмеялся. Первый раз — коротко, будто подавился, потом уже как следует.

Мне стало неприятно от того, что я его рассмешила.

— Чем занимаетесь? — спросила я.

— Озвучиваю рекламу. Иногда веду мероприятия.

— Признайтесь, вы говорите «ваш звонок очень важен для нас»?

— Говорил. Но давно. Сейчас стараюсь быть честнее с населением.

Я опустила глаза в меню. Слово «честнее» стояло между нами, а он даже не заметил.

— А вы? — спросил Роман.

Я могла дать любую выдуманную профессию и посмотреть, как он будет выпутываться из мужниной инструкции. Но мне вдруг не захотелось прятать единственное, что в моей жизни сейчас получалось.

Я рассказала про музей.

Он не стал немедленно восторгаться. Спросил, сколько должно быть голосов, записаны ли остальные двое, будет ли посетитель слушать в наушниках. Я ответила и заметила, что уже несколько минут сижу подальше от спинки стула, подавшись к нему.

— Только не советуйте мне купить новый микрофон, — предупредила я. — У меня половина знакомых уверена, что хорошая история начинается с покупки техники.

— Если хотите, я посоветую дорогой. Чтобы страдание было оправданным.

— А подержанный можно?

— Тогда страдание тоже будет подержанное. Кто-то уже переживал, что его не слушают, а виноват микрофон.

В эту минуту я могла сказать: «Денис тоже так думает? Он заплатил вам за то, чтобы вы слушали?»

Я даже вдохнула перед репликой.

Роман подвинул ко мне хлебную корзину, потому что я дважды до неё не дотянулась. Не прервал, не закончил за меня мысль. Просто ждал.

Я рассказала про Виктора Ильича.

Он дослушал, затем спросил, можно ли будет прийти на выставку. Я объяснила, что пока никакой выставки в моём исполнении нет: есть один старик, два перенесённых интервью и вступление, за которое мне самой стыдно.

— Но прийти можно будет? — повторил Роман.

— Музей пускает всех. Даже озвучивающих двери.

— Тогда я постараюсь вести себя прилично.

Веранду начали готовить к вечерней игре. Девушка в поло расставляла на столах листы и карандаши, просила отдыхающих объединяться по четверо. Я собиралась уйти, но Роман задержался возле нашего стола, держа в руке счёт. Ему явно хотелось остаться.

— Любите викторины? — спросила я.

— Если в них нет вопросов о поп-музыке последних лет. После определённого возраста все новые исполнители для меня один очень несчастный юноша.

— Иногда девушка.

— Вот поэтому и не люблю.

К нам подсели супруги лет пятидесяти. Женщина представилась Ниной, мужчина — Андреем, и тут же стал выравнивать карандаши по краю бланка. Нина предупредила, что муж знает столицы, но не стоит верить ему в вопросах кино. Андрей сказал, что один раз перепутал, а она теперь рассказывает всем.

— Как назовёмся? — спросила Нина.

Роман предложил «После ужина». Андрей вычеркнул заголовок, который уже успел написать, и аккуратно вывел новое название. Я сидела рядом с человеком из оплаченной переписки и думала, что для двух незнакомых людей мы уже выглядели парой. Мне это не нравилось, хотя я не отодвинула стул.

На третьем вопросе я поняла, что Роман не умеет проигрывать. Он не повышал голос, но начинал говорить быстрее, стоило Андрею предложить другой ответ. Перебивал себя словами «секунду, я сейчас вспомню», наклонялся над листом, забыв, что с другой стороны сидит Нина. В нём стало гораздо меньше привлекательного мужчины и гораздо больше мальчишки, которому обещали приз.

— У нас ещё двадцать секунд, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда дайте Нине договорить.

Он поднял голову. Нина виновато улыбнулась, словно это она устроила заминку.

— Нет, я просто… Может, это вообще не тот фильм.

— Расскажите, — попросила я.

Она назвала актрису, потом вспомнила сцену с лодкой. Андрей сразу записал ответ. Роман не возразил, но сел обратно слишком резко, и я увидела, что его задело замечание. Мне стало приятно. На эту радость не хотелось смотреть внимательно.

После объявления результатов выяснилось, что Нина права. Она хлопнула мужа по плечу, Андрей зачеркнул свою запасную версию, а Роман повернулся к ней:

— Хорошо, что вы меня не послушали.

— Я замужем тридцать лет, — ответила она. — У меня практика.

Он засмеялся и подвинул бланк на середину стола.

Следующий вопрос был о книге, которую я редактировала в начале своей работы. Ответ я знала. Роман назвал другой вариант и посмотрел на меня, ожидая поддержки. Я видела правильное имя так ясно, словно оно было напечатано перед глазами, и всё равно сказала:

— Пожалуй.

Он записал. Мы потеряли балл. Вместо удовольствия я получила взгляд Нины, которой оставалось до приза два очка. Она ничего не сказала, только стала внимательнее слушать ведущую. Я испортила игру человеку, который ни в чём передо мной не был виноват.

Роман заметил моё выражение.

— Вы знали?

— Что?

— Ответ.

Я могла сослаться на догадку. Он смотрел спокойно, но уже без улыбки.

— Да.

— И не сказали?

— Вы так уверенно отвечали.

Он положил карандаш.

— Ольга, если я мешаю, скажите. Не надо из-за меня подставлять весь стол.

Щёки у меня вспыхнули. Лучше бы он обиделся, попытался очаровать ещё сильнее или вообще ушёл. Нина тем временем потянулась за водой, делая вид, что нас не слышит.

— Простите, — сказала я ей. — Это было глупо.

— Бывает. Давайте дальше.

Она ответила так быстро, что у меня не осталось возможности продолжать красивое раскаяние. Понадобилось просто играть. Я поймала себя на том, что теперь стараюсь ради неё: вспоминаю названия, рассматриваю размытые картинки на экране, спорю, когда действительно уверена.

Мы пришли вторыми. Призом был большой пакет местного печенья. Нина разделила его на четыре части, хотя Андрей уверял, что семье положена двойная порция без дополнительных пакетов. Мы смеялись, собирая крошки салфетками.

Когда они ушли, Роман помог девушке в поло собрать листы с нашего стола. Я ждала у выхода. Можно было подняться к себе, но тогда его последними словами ко мне осталось бы замечание, а мне хотелось исправить впечатление. Это желание бесило сильнее, чем сама ссора.

— Я не думала про остальных, — сказала я, когда он подошёл.

Роман остановился.

— Я понял.

— Иногда мне хочется сделать что-нибудь неприятное. Сегодня выбрала вас.

Он посмотрел через моё плечо на опустевшую веранду. Я почти сказала, что причина у меня есть, и он её знает. Приготовленная речь лежала совсем близко. Достаточно назвать мужа.

— Я тоже вёл себя так себе, — ответил он. — Вечно кажется, что если знаю ответ, обязан перекричать всех, кто его не знает.

— Вы не кричали.

— Хуже. Вежливо объяснял, что вы все мешаете.

Я улыбнулась. Роман не воспользовался этим, чтобы закрыть разговор.

— Только если вам что-то не нравится, говорите мне. Я не угадываю по проигранным баллам.

— Вы считаете, что со мной трудно?

— Мы только сегодня познакомились.

— И уже устали?

Он провёл ладонью по перилам, стряхнул с пальца прилипшую хвоинку.

— Сейчас вы опять хотите, чтобы я оправдывался. Зачем?

У меня не нашлось ответа, который можно было произнести. За его спиной горела дорожка к жилому корпусу, в окнах люди раздвигали шторы. Кто-то выходил с собакой. Для всех остальных это был обычный вечер.

— Плохая привычка, — сказала я наконец.

Роман кивнул. Мы пошли к корпусу, и он впервые не пытался поддержать разговор. Мне пришлось самой спросить, как он стал работать со звуком.

Он ответил не сразу. Потом рассказал про театр, в котором не хватало ставок, про знакомого, попросившего прочитать рекламу шин, про первую студию в комнате над автомойкой. Когда снизу включали оборудование, запись приходилось останавливать. Однажды рекламное агентство похвалило у него особенную хрипотцу, а он просто четыре часа пытался перекричать пылесос.

— Это давно было?

— Достаточно, чтобы я научился спрашивать, что находится за стеной, прежде чем соглашаться на аренду.

— Вы снимаете студию?

— Пока снимаю часы. Хотим с приятелем открыть свою.

Слово «хотим» он произнёс охотнее всего остального. Рассказал про комнату с высоким потолком, где раньше хранили театральные костюмы. Про окно во двор, которое придётся закрыть изнутри. На лестнице остановился, чтобы показать фотографию. В пустом помещении стоял один стул, на стене было светлое пятно от снятого шкафа.

— Вот здесь будет аппаратная, — сказал он, увеличивая снимок двумя пальцами.

Я представила девяносто тысяч, уже лежащие на его счёте. На них можно купить часть стены, стол, время другого человека. Неприятно было видеть, что у этих денег есть назначение, совсем не похожее на карточную игру или бутылку дорогого коньяка.

— Красиво, — сказала я.

— Пока нет. Но можно сделать.

Он убрал телефон. Мы дошли до моего коридора, и я поблагодарила за вечер. Слова прозвучали слишком официально после того, как мы вместе спорили о фильмах и ели печенье из одной салфетки.

— Спокойной ночи, Ольга.

Я уже приложила карту к замку, когда он добавил:

— Я правда не люблю, когда меня проверяют.

Я обернулась. Он стоял на расстоянии двух шагов и смотрел прямо на меня.

— Запомню, — ответила я.

В номере я достала фотографии планшета. На одной из них под сообщением Дениса светилось короткое согласие Романа. Я увеличила его, будто там могла появиться новая строчка, объясняющая, почему человек, согласившийся на такое, имеет право на собственную обиду.